Марина Москвина - Крио

Но столько времени прошло с тех пор, все быльем да ковылем поросло, было глупо и бессмысленно точить зуб на Панечку. Що було, то бачили, а що буде, то побачим, а буде то, що Бог даст, как говорила Панечкина домработница Глаша.

Герман только заметил вскользь:

– Пелагея Федоровна, я знаю, почему мы не поехали в Париж.

И то потом сожалел, дескать, брякнул сгоряча, не подумав.

А она:

– …Но тебе показали это письмо? Ты видел, что я о тебе написала исключительно хорошие слова???

– Твоя мама была очень мудрой женщиной, – говорил он Стеше. – Никогда меня не ругала, даже если я припозднюсь – всегда: «Герман, иди покушай». А тебе она задавала звону.

– Да, – соглашалась Стеша, – меня мама держала в ежовых рукавицах. Один раз я поздно пришла домой, и она меня побила – взрослую. «У! – говорит. – Ветрогонка! Папаша номер два!» А тебя прямо не знала куда посадить, чем угостить. И всего-то один только раз написала в ЦК…

«Дорогие мои папенька и маменька, сестричка Асенька! Прошло уже полгода, как скитаемся мы с нашим предводителем господином Бэрдом директором по городам и весям. Конечно, в Киев мы не поехали, что делать в Киеве нам, бродячим комедиантам, когда там цирк Никитиных с обезьянами в кружевных салфетках и велофигуристами Нуазетти. Там сияет звезда французской борьбы Иван Заикин, а на конюшне полсотни лошадей! Куда нам с мышастым жеребцом в темных носочках да кобылой в стоптанных валенках. После Гомеля, где мы стояли шесть месяцев и заработали денежек, направили мы свои повозки в город Чернигов. По пути случилось ужасное, пала вдруг наша красавица Эфиопка по неясным причинам, со своими скудными знаниями я не мог распознать причины столь внезапного припадка и смиренно наблюдал сквозь слезы смерть лошади. Не сообщайте Ионе об этом случае, Эфиопка – та самая лошадь, на которой он исполнил дефиле с арией Розалинды. В Чернигове мы установили кратер на Александровской площади, рядом Богоугодный дом, фельдшерская школа, лошадей сейчас у нас пять, карусель выходит неполная. Все работаем в полную силу, особенно Иван Иваныч, дай ему Бог здоровья, и лилипут Гарик, наш Рыжий. Сборы пока небольшие, но думаем на Пасху устроить премьеру, я выучился на полном скаку прыгать сквозь баллон, это два обруча, заклеенные бумагой. За меня не беспокойтесь, доброго вам здоровья.

Жаль, письма нашего Ботика никто не собирал и не хранил, как Стеша – наследие Макара. Все это рассеялось, развеялось, остались только письмо из Сибири, где Боря воевал с Колчаком, об этом речь впереди, небольшая книга в коричневой обложке, на ней рубленым черным шрифтом начертано «Поэма анабиоза», вверху мелко «Александр Ярославский», а на титульном листе красным карандашом – подпись автора. И более раннее письмо из Чернигова с фотографией бравого циркового наездника – поджарого, мускулистого, скачущего стоя на неоседланной лошади без уздечки, полное впечатление, что он держится за воздух.

В конце номера оркестр играл галоп в быстром темпе, лошадь мчалась по кругу, он спрыгивал на землю, пересекал бегом манеж, хватался за гриву и снова вскакивал на лошадь сразу обеими ногами. Так он взмывал и низвергался шесть раз подряд под гром аплодисментов.

Витебские воробьи еще долго прилетали к вытоптанному пустырю, посыпанному опилками и сухим навозом, прыгали из канавы в канаву, до тютельки вынюхивая лошадиные следы. Когда же выпал снег, не только пичуги позабыли это место, где был натянут брезентовый шатер, ржали взбудораженные кони, шуршали конфетными бумажками зрители, но и черная бродячая собака с угольным хвостом и белой метиной на лбу, которую прикормил Ботик. Три недели псина, как потерянная, бродила по вновь заброшенному футбольному полю, удивляясь непостоянству этого мира, а потом вдруг пропала.

Исчезла из города и Маруся Небесная, тихо, незаметно, без всякого предупреждения собрала кожаный баульчик, доставшийся ей от отца, Ефима Оскаровича, капитана второго ранга, служившего в российском флоте на «Сисое Великом» и положившего голову при Цусиме в мае 1905 года.

Видимо, от Ефима досталась ей и безудержная отвага, переходящая в безрассудство. Бранный подвиг отца Небесного заключался в том, рассказывала вдова его, Аделаида, что, когда японцы окружили раненый корабль, пробитый в нескольких местах, Фима не скрылся в трюме, а гордо высился на верхней палубе, отдавая приказы матросам, не приседая и не кланяясь летящим вражеским снарядам, посему был сражен в грудь осколком японской мины. А сам броненосец «Сисой Великий», лишившись командира, опрокинулся и затонул в море, увлекая за собой часть команды.