Марина Москвина - Крио

Все поочередно посидели на нем, включая Дору и Бебу, после чего Софа с Леночкой отнесли его на базар. Через два часа сестры вернулись и объявили торжественно, что стул купил Маркел Курочкин, солидный купец, но попросил сделать к стулу скамеечку для ног.

Так начался Зюсин гешефт: благословясь, он занялся изготовлением мебели. Табуреткам делал изогнутые ножки, используя лекала для скрипичных грифов, в спинках стульев вырезал затейливые отверстия – эфы, чтобы они напоминали верхние деки виолончели.

Случалось ему выстругать гроб. Семейство Блюмкиных собралось во дворе, да и Филя с Ларочкой прибежали посмотреть, как этот скрипичный маг, витебский Страдивари, отдавал домовину заказчику.

Гроб этот мог бы звучать как контрабас, если бы к нему приделать струны да небольшой гриф, такой он был, как бы точнее выразиться, звонкий, из просушенной лиственницы, без единого гвоздя и совсем не тяжелый – просто загляденье.

– Вот, – сказал Зюся, – сделал «гроб с музыкой».

Впрочем, время как раз и заказывало такую музыку, война захлестывала вселенную: война всех против всех, Bellum omnium contra omnes, как заметил бы скрипичный мастер Джованни Фабио Феррони, Зюсин незабвенный дядя Ваня.

«Доченька моя! – писала мне Стеша из полузвездочного приморского пансионата в Махинджаури поздней хмурой осенью, с непрерывным дождем за окном. – Сегодня ужасно тоскливая погода – весь день льет как из ведра. Я с утра сдавала анализы крови и ЭКГ. Результаты будут завтра, а ЭКГ уже есть, в общем, надо немного подлечить сердце.

Вообрази: один бедовый француз настрочил целый роман вообще без буквы «е»! Другой, тоже француз, написал книгу, в которой абсолютно ничем не примечательный случай в автобусной давке поведан девяносто девятью способами! А третий и вовсе перещеголял обоих, соорудив новеллу, где путники встречаются в чаще леса и наперебой рассказывают друг другу свои приключения, но они так умаялись и намыкались, что лишились дара речи…

Не знаю, согласишься ли ты со мной: подобные эксперименты с формой кажутся мне какой-то мистикой, не поддающейся рациональному объяснению. Как бы и мне хотелось выкарабкаться за рамки неумолимой логики и поверхностных сцеплений!

Был такой психолог Уильям Джеймс, вот он открыл, что нормальная температура тела ограничивает представления человека о реальности. Если ж у тебя упадок сил – скажем, тридцать четыре градуса, или, наоборот, подскочило за сорок, – возникают небывалые всплески сознания, неразличимые для обычного восприятия.

То же случается в минуту острейшей опасности. Папка мне рассказывал, что при отступлении в Комусинском лесу, убегая от германцев, он не столько видел, куда бежал, но скорее – каждого, кто в него целился!

Полет на сундуке Стожарова с его удостоверениями, мандатами и дневниками, прокламациями, пропусками в Кремль, подшивками «Искры» и «Пролетария», свидетельствами по борьбе с контрреволюцией – вот что, мне кажется, должна являть собой наша повесть. Прорыв к естественному, как дыхание, тексту – трагическому и эфемерному, где не только анатомия, но и астрономия описывает нас, а весь этот мир – лишь радужная капля в космическом океане. Чтобы, когда все свершится, осталась память о возможности, воспоминание о пережитом – вроде бы даже – тобой – свободном и безусильном преодолении гравитации.

Но, детка, в случае сундука твоего деда мы имеем чертову уйму элементов, событий, взаимосвязей, которую, хоть ты тресни, собрать в единый рассказ нечего и думать, пока за это не возьмется само Провидение.

Хотя эпизоды множатся, а Провидение запаздывает, я не теряю надежды, и все-таки – что ты будешь делать, если я не сворочу эту гору? Даже страшно представить, сколько тебе будет мороки…

Почему-то сейчас перед глазами возникла картина, причем так ярко: мой пехотный полк шагает по северной окраине Берлина. Сирень цветет, расцветают яблони. И колонна танков едет – по тюльпанам. Танкисты – чумазые, в черных от пота гимнастерках, черных шлемофонах, кричат нам:

– Пехота! Война кончилась!

А мы прошли строем и даже не поняли сначала.

Тут как началась стрельба в воздух – из всего! Из пулеметов, винтовок, пистолетов. Это было очень опасно. Ведь пули летели обратно с огромной скоростью. Многие погибли во время этой стрельбы. Но все гремело, люди братались, плакали…

А может, не тратить силы на то, чтобы сделать вещь целостной? Как будто существует незримый текст, безначальный и бесконечный, откуда взяты фрагменты?