Марина Москвина - Крио

Тайная премудрость варилась в этой громокипящей баклушке, поэтому Макар и задал вопрос, волновавший его, влюбленного дурачину, – способен ли Маггид угадывать судьбу?

– Ты спрашиваешь не о себе, – заметил раввин.

– О ней, – Макар кивнул на Марусю Небесную, которая стояла в дверях палаты и поглядывала с улыбкой за выкрутасами Маггида.

Старик закрыл глаза, как будто прислушался к ангельским голосам.

– Все будет у нее. Но недолго, – промолвил он еле слышно. – Там все наши дни и часы сосчитаны и даже число шагов, – остановил он дальнейшие расспросы Макара. – Велик Господь, – зарокотал, – и велика слава Его, и величие Его непостижимо!

– А война, – Макар понял и перевел разговор, – чем она закончится? Тебе это ведомо?

– Когда жабы дерутся, не разберешь, какая из них берет верх…

– Тогда скажи, – выпалил Стожаров, – грянет в России пролетарская революция?

– Хочешь, я тебе открою великую тайну? – раввин прожигал Макара взглядом. – Умом ее не понять, только можно постичь Божьей милостью: все пути одинаковы – они никуда не ведут .

Сказав это, он удалился, оставив обитателей лазарета в сиянии благодати. А вместо Маггида приплелся Теплоухов и насмешливо бросил заплаканному Аронсону:

– Что, Казимир, снял с тебя твой раввин солдатскую присягу?

– О чем речь? – поинтересовался Стожаров.

– Тюфяк ты, Макар, голова твоя еловая! Ежели жидовский раввин как-нибудь кашлянет по-особенному или сплюнет, присяга – тю-тю! Оттого-то ихнего брата и не пускают в офицеры. Ты, Макарка, сложишь свой самовар за Русь и батюшку царя, мы ж с тобой православные, сечешь разницу? А Казодой махнет хвостом, без всякого укора совести, и покатится к своей Саре под бочок…

– Скоро этой клятве грош цена будет! – Макар заглянул в пустую кружку и понюхал донышко.

Говорят, что все дороги ведут в Рим, но эта дорога, по которой проследовал цирк Шеллитто, шла совсем в другую сторону, она была выбрана мудрым директором в ночь перед отъездом из Витебска после прочтения свежего номера «Губернских вестей». Его дорога, наоборот, вела в мир, ибо только там, где покой, относительное довольство и расположенная к веселью публика, он мог раскинуть свой пыльный шатер и набашлять немного денег.

На Вильно путь закрыт, еще в первые числа сентября германцы заняли почти всю Виленскую губернию. В Ковель, Луцк и Пинск тоже ехать нельзя, русские войска покинули эти города, спешно отойдя на восток.

Что там творилось, трудно было представить даже силачу Грому, хотя он многое повидал на своем борцовском веку.

– Польше кирдык, – произнес он сквозь огромные седые усища, – а ведь когда-то мы хорошо работали в Варшаве, собирали полный шатер, богато жили…

«Человек-зверь» Иван Иванович оказался чрезвычайно общительным, Ботику повезло, они ехали в одной повозке. Гром потчевал Ботика ржаным хлебом и салом домашнего засола, а также эпическими преданиями об отгрызенной голове укротителя, доверчиво сунутой в пасть молодому неопытному льву, или о живой двухметровой русалке с грудями, что плавала в аквариуме на раусе, пока зазывали публику на представление, а то и еще что-нибудь похлеще.

Кибитка – во всяком случае, та, которой управлял Ботик, – была просторной, утепленной войлоком, с бархатной подстилкой из занавеса. На ней возлежал, развалясь, Иван Иваныч. Чаще всего он дремал, слегка похрапывая, а когда открывал свои бледно-голубые глазки, тут же начинал травить поучительные байки из жизни бродячего цирка, в котором он провел большую часть своей борцовской жизни.

За ними катили пара директорских повозок и четыре фургона, запряженных цирковыми лошадями, с артистами, реквизитом и животными. Так что наш Ботик, считай, возглавлял караван.

На обочинах стояли голые тополя, плавали в канавах осенние листья, с болота тянуло сыростью, болотным багульником. Ботик рассеянно слушал Иваныча, в мыслях он то и дело возвращался домой, вспоминал Марусю, Ларочку, Иону, отца, согбенного над горшечным кругом, его узловатые руки в коричневых пятнах глины. Но чем дальше они продвигались, тем яснее становилось, что исчезнувший из виду Витебск рассеялся, стерся с Земли, Ботику всерьез казалось, что между ним и Марусей Небесной пролегла неодолимая пропасть, что он переступил заветный предел и назад дороги нету. Ботика снедала печаль о недостижимости земного счастья.

– Иван Иваныч, а ты женатый? – спросил он.

– Какой! – махнул рукой Иван. – Кто ж за циркового пойдет? Если только гимнастка или наездница… Не-ет, мне подавай женщину в теле. А я-то ей, спрашивается, на кой? Там залатаем – тут пузо голое, тут заштопаем – там с треском оголится! Случаются, конечно, счастливые браки, но тоже до поры до времени. Вон Сафрон Осипов, наш, с Виленской губернии, ассистентку руками ловил из пушки под самым куполом. Казалось, два сапога пара! Ведь тут, брат, не загуляешь. Выстрелить человеком из пушки просто, а вот поймать!.. Чуток недоглядел – у обоих песенка спета. Кстати сказать, хороший борец, я с ним встречался на манеже. Без шельмовства. А то иные борцы – кто маслом насандалится, чтоб выскользнуть от захвата, или был у меня соперник – жох. Уйдет в перерыве за кулисы и незаметно засунет в рот резиновый пузырь с красными чернилами. Я его, черта в ступе, – р-раз! на лопатки передним пасом, а он, чурбан этакий, блумс! – и раскусит резинку мне прямо в лицо, да еще размажет «кровь» по своей бесстыжей роже.