Марина Москвина - Крио

– Стояла – смотрела.

– И не остановила?

Она помотала головой.

– Марусь, – сказал Макар, – выходи за меня замуж, ты только не думай!

Она улыбнулась в ответ. И столько печали было в этой улыбке.

Он проводил ее взглядом, откинулся на подушку и погрузился в созерцание выбеленных стен, серого потолка, покрытого разводами от протекшей воды, прислушался к тихому стону соседа, шуму дождя за окном, и редкая для Стожарова мысль, считай, небывалая, мелькнула в его голове: как же в этой жизни всё паршиво и безрадостно. А ведь надо держаться за этот матрац, пропитанный гноем и кровью, за ржавые спинки кровати, цепляться когтями за штукатурку гнилых лазаретных стен, потому что вот-вот уже снова повесят ему на плечи винтовку и скрутку, наденут тяжелые кирзачи и загонят в сырые окопные могилы, которые сам себе и выкопаешь.

Хлопнула дверь, потянуло сквозным ветерком: к ним в лазарет явился еврейский раввин. Пружинистой походкой, слегка пританцовывая, он принялся фланировать из палаты в палату, повсюду разнесся его орлиный клекот:

– Ты – Бог, и мощь Твоя беспредельна, велика слава Имени Твоего, могущество Твое вечно, и грозные деяния Твои приводят мир в трепет…

Хвалу Господу равви транслировал то громогласно, то тихо и вкрадчиво, то вдруг ощетинивался как зверь и давай метать громы и молнии, но и беззвучное волхование проникало в самые отдаленные уголки лазарета, как запах хлорной воды или йодной настойки:

– Ты избавитель, питающий по доброте Своей живых и по великому милосердию возвращающий мертвых к жизни, поддерживающий падающих и исцеляющий больных…

Издалека заслыша звон «кимвала бряцающего», Казя Аронсон приподнял голову от подушки, затем сел, свесил ноги с кровати. Слезы побежали у него по щекам. Казимир впал в смятение.

Макар давай было подтрунивать над ним. Но Казя остановил его царственным жестом.

– Ты гой, тебе не понять моих чувств, – серьезно сказал Аронсон. – В этом мире нельзя упускать случай, чтобы присуседиться к нашему Маггиду. Кто знает, удастся ли мне на том свете хотя бы в щелочку заглянуть в ту райскую обитель, где будет веселиться его душа?

– Ах ты, кудахты! – воскликнул Макар. – Я и не знал, что карточный шулер Аронсон у нас божий угодник!

На его памяти Казя прильнул мыслью к Создателю единственный раз, когда смертельно затосковал о выпивке и, размечтавшись, заявил:

– Когда я пью, на меня смотрит Бог.

– Доброе утро детям Израиля! – с большой седой бородой, в черном капелюше, надвинутом на лоб, в истрепанном, позеленевшем халате, подвязанном веревкой, из-под густых бровей сверкавший смоляным глазом, раввин смахивал не то на чародея, не то на старого филина, тронутого рассудком.

– Поддерживает Господь всех падающих и распрямляет согбенных, глаза всех устремлены на Тебя, раскрываешь Ты ладонь свою и щедро насыщаешь все живое… – с этими словами истинный прозорливец, знаток человеческих душ, диковато озираясь, приблизился к Аронсону, выудил из рукава бутылку, обернутую в тряпье, и плесканул водки в порожнюю склянку, опрометчиво забытую Марией.

Казя с жадностью глотал каждое слово пастыря и, конечно, принял на грудь с величайшим благоговением.

– Даруй мир, любовь и милосердие нам и всему Твоему народу, Израилю, – источал благословения Маггид, проделывая тот же фортель со всеми, кто был в состоянии оросить горло.

Надо заметить, в разгар этой небывалой мессы у всех возникло ясное ощущение наэлектризованности в воздухе – старик обладал почти животной притягательной силой. Даже Теплоухов, на что сыч сычом, и тот размяк. Даже у Макара захолонуло, когда ребе навис над его головой, обдав жаром.

– Рыжий, ты наш? – громыхнул над ним чуть ли не глас божий.

– Да хрен ее знает, едри твой коробок, – пробормотал Макар, пытаясь сохранить самообладание. – Ты, главное, наливай, – сказал он, – не прогадаешь!

Маггид рассмеялся, да так, что от его хохота все вокруг заходило ходуном.

– Брат сердца моего, и наши, и ваши спасутся, очистятся в водах огненных, и обернутся ночи – любовью вечной, а дни – блаженною страной величиною в век земной…

– Красиво говоришь, – Макар выпил и закусил малосольным огурцом, опять-таки дальновидно припасенным раввином. Еще в бумаге у этого звездочета были завернуты полселедки, вареная картошка и черный хлеб сколько угодно.

– Ты что ж – умеешь воскрешать из мертвых? – спросил Макар.

– Я только воскрешаю живых, – ответил ребе. – Оживлять мертвых я оставляю на долю Творца.