Марина Москвина - Крио

Боря был мастак по хромоногим копытным, поскольку мерин Блюмкиных Капитон имел настолько дырявые башмаки, что из них мусор приходилось выковыривать прямо на дороге. Поэтому он, не раздумывая, сжал копыто между колен, соскреб грязь и обнаружил темное пятно, которое стал скоблить ножом, снимая стружку за стружкой. Рог был твердым, Ботик вспотел, кромсая копытный башмак, воронка медленно углублялась, пока оттуда не брызнул гной.

– Тащи скипидар или деготь, есть что-нибудь от заразы? – велел он Пашке.

И услышал в ответ чей-то хриплый голос густой:

– Гуууд, гуууд…

Над ним нависал господин в твидовом пиджаке и высоких коричневых ботинках. Усы лихо закручены, напомажены, по всему видать – важная персона, не баран начхал, он взирал на Ботика, будто сам Творец Вселенной.

– Гууд, гууд, грейт доктор! – Бэрд Шеллитто, а это был именно он, хлопнул Ботика по загривку. – Аве – отшень плохой карактер, – сказал, куда более нежно, чем Ботика, оглаживая Аве-Марию. – Как твое имя? Боб? Ты к нам ходить, помогайт, Боб, а мы тебя пускайт на представление!

Ботик разогнулся, спина-то одеревенела, вытер пот с лица и просиял.

Он даже и вообразить не мог, что Бэрд предложит ему то, чего он больше всего хотел, сам того не осознавая, – ибо в лице гнедой Аве-Марии цирк протянул ему свое божественное копыто.

С юных лет и до конца своих дней Ботик бредил лошадьми. Он вообще прозревал, что в далеком прошлом был кентавром, но не разнузданным и жестоким, а вольным и благоразумным, как Фол или Хирон, служил Гераклу и умел летать.

– Лошади – они наполовину птицы, – он говорил мне, гуляя по бескрайнему полю за нашим дачным участком, засеянным горохом.

В старости Ботик подрабатывал сторожем, в полночь и на рассвете имел обыкновение обходить гороховые угодья – с овчаркой, ружьем и трехлитровой кастрюлей.

– Истинный Бог! Постичь тайну аллюра невозможно. – Стоило зайти речи о лошадях, Ботик изъяснялся высокопарно, будто слагал поэмы. – Даже когда один умник выдумал прибор, остановивший мгновенье, – хронофотограф – и отследил каждый взмах копыта в деталях, обыкновенному глазу недоступных, – это осталось за гранью понимания… – рассуждал дед, наполняя кастрюлю твердыми спелыми стручками для внуков.

На веранде в Валентиновке была прикноплена репродукция Рафаэля из «Огонька» – «Святой Георгий, поражающий дракона». При всем уважении к Победоносцу и отвращении к порочному дракону, Ботик искренне потешался над неудавшейся позой белого коня. Тот был изображен с широко растопыренными четырьмя ногами, двумя на земле, двумя в воздухе.

Боря утверждал, что гений Возрождения попрал все мыслимые законы механики.

– Плывущий – пожалуй, а вот летящий конь нипочем бы не стал так раскорячиваться, – со знанием дела говорил Ботик. – Я много раз чувствовал под собой летящего коня. На растянутой рыси ты полпути не на земле. И три четверти – на галопе. Парень я смелый, – говорил он, – и то чуть в штаны не наложил, когда мой Чех в затяжном прыжке вдруг замер надо рвом. «Ну – всё», – я успел подумать, но не посмел его пришпорить. Он сам, когда счел нужным , продолжил полет и приземлился – с запасом!

Ботик свято чтил Лавра и Флора, покровителей лошадей. Мы неизменно им пели осанну на излете августа. Даже свой «Форд» Боря привез из Америки потому, что эту модель там называли «Жестянка Лиззи», но это неправильный перевод, сердился Боря, ее звали «Жестяная Лиззи», – в Америке всех лошадей зовут Лиззи!

Семя любви к лошадям упало на мою благоприятную почву. Я ощущаю себя потомком кентавра. Корни могучего древа ветвятся, просвечивая сквозь грунт времен, и мне ведомо все, что записано в звездах и в моей крови. Знаю, что произошла от синего коня, выбившего копытом ком земли, из которого и был сотворен мир мужчин и женщин, магнитных полюсов, страсти, радости, магии, высшей озаренности тел и сердец, камышовых и тростниковых зарослей, буреломов, бриза и лазури. Все это сплавилось во мне, от этого моя безалаберность, мой запал, звериная интуиция и склонность к ясновидению.

Хотя меня растила Панечка, кадровый ленинист и революционер, причем потомственный. Ее отец Федя на заводе Бромлея лил чугун. Именно Федя положил начало бурному революционному расцвету нашего генеалогического древа, в 1905 году воздвигнув баррикады на Пресне, после чего сражался на этих баррикадах, как лев, и в первых же боях пал смертью храбрых, оставив без пропитания жену, дочек – Паню, Аришу – и маленького Егорку.