Марина Москвина - Крио

Пантелеев посмотрел снимок, вывел Борю в коридор и сказал напрямую:

– У вашего друга, Борис Филаретович, рак поджелудочной железы, жить ему осталось от силы два месяца. Операция не поможет, если только облучение и химиотерапия, но это временно.

Боря вернулся в палату, сел на краешек кровати. Его старый друг, музыкант, золотой человек приподнялся и сел рядом с Ботиком. Они молча сидели, пока не вошла сестра с уколом.

– Давай, коли, не бойся, – сказал Блюмкин и широко улыбнулся. Он вообще любил улыбаться – у него были два золотых зуба, яркие, начищенные до блеска, они сверкнули, и как-то стало веселей на душе.

– Еще не все потеряно, мы вырвемся из окружения, прорвемся, друг ты мой дорогой! – сказал Ботик, обнял за плечи Иону и заплакал.

«Весна, Панюшка!

Я прямо не верю, ей-богу, что дожил до весны! Какие-то запахи пьянящие носятся в воздухе. Клянусь тебе, я словно сам не свой. Что-то происходит со мною, чего невозможно выразить словами. Да, это любовь, ты права, но совсем не к «моей» Лиде, как ты вообразила. Я объясню: есть у нас тут в районе Ново-Ленино реликтовые болота, где растут уникальные мхи, лишайники, разные болотные травы, гнездятся перелетные птицы, так там лагерные роют ирригационные канавы и тем самым пугают птиц. Мы с Лидой ходили в райком, Лида написала заявление, мол, если дальше это будет продолжаться, водоросль, которая водится в здешних болотах и больше нигде на свете – Claudophora sauderi, – исчезнет с лица земли!

А теперь представь, у тебя ведь такое прекрасное воображение, ангел мой, что нам ответил секретарь райкома с красноречивой фамилией Горегляд? «Подите прочь, ботаники, людям картошки не хватает, хлеба, а вы мне воду мутите какой-то обтёрханной водорослью!»

Раннее утро, грозный разлив Ангары – весь правый берег затопило. Выставлены первые оконные рамы, стекла помыты от сажи, в комнате светло, свежо, и теперь кажется оглушительным цокот лошадиных копыт о булыжную мостовую. Нищий китаец, верно, старик, по нему не поймешь, бродяжничает в затрапезе китайского покроя, старается подольститься к женщинам: «Мадама, подай копейку, давно не давала!» Мужики гоняют его, а он обиженно отвечает им: «Бог один, а веры разные!» Трогательные клейкие почки набухли на прутиках-тополях. И такое вдруг солнце вспыхнуло в груди, так жить захотелось, что я, не в силах сдерживаться, заголосил:

Тут со двора послышался звонкий крик «Говночисты едут!» Когда на улице происходит событие подобного масштаба, вся детвора высыпает за ворота и радостно разглядывает ассенизационный обоз, с грохотом и зловонием проезжающий мимо нашей «усадьбы».

Сияет каждый миг. Сверкает, слепит глаза. Жизнь, в сущности, представляет собой множество таких сверкающих моментов. Ты движешься, одинокий, в пустынном городе, пускай даже глубокой ночью, болтаешься где-то в промежутке между сознанием и забытьем, и, чувствуя себя на этой Земле последним человеком, ликуешь: жизнь очень хороша, черт бы ее побрал…»

Просто не верилось, что Ионе так немного времени оставалось на этой Земле. Асенька в больнице дневала и ночевала. Сохранилась ее фотография примерно того времени в Старосадском переулке на фоне арки: стоит – молоденькая, веселая… Ну как молоденькая, лет, наверное, пятьдесят шесть.

Зиновий уже смирился с возвращением ее первой любви, только знай подвозил в больницу деликатесы и подарки врачам. Он был другом Асиного мужа Миши Ланцевицкого. Асе говорили, что Мишу сослали, куда именно – отвечали неопределенно. При обыске забрали наградной маузер Миши с гравировкой «За беспощадную борьбу с контрреволюцией», дарственные часы с подписью Дзержинского, выселили из Большого Комсомольского в каморку на Маросейке, дом тринадцать, тот еще пенал, окна смотрят друг на друга, беспробудно серые стены: десять квадратных метров на последнем этаже.

На Кадашёвской набережной была знамённая мастерская, Асенька туда устроилась вышивать знамена. Однажды ей под дверь подсунули бумагу, что Ланцевицкий умер от ослабления сердечной мышцы, в такой форме сообщалось о расстреле. В начале войны они с дочкой уехали в эвакуацию, Асенька в Дербенте работала белошвейкой. Прошло время, и Зиновий остался с Асей. Потом они переехали в Старосадский.

Хорошо помню их старинное трюмо из красного дерева, фарфоровые статуэтки, бело-розовая китаянка с гофрированным воротником и нежным веером качала головкой из стороны в сторону и, конечно, численник металлический поражал меня, который сам знал, какой сегодня день, и, переворачиваясь, ставил правильное число.