Марина Москвина - Крио

«Вижу, вижу, знакомство состоялось! – из-за кулисы вышел директор кинотеатра – прическа на прямой пробор, усики и тросточка, только ему не хватало на голове котелка, звали его Аветик Богаян. – Эти два музыканта, Ольга, – сказал он, – составят с вами отличное трио! Будете играть перед сеансами не более четверти часа, новых картин у меня мало, так вы и удивите зрителей чем-нибудь этаким!..»

– Кстати, я о вас наслышан, молодой человек, – добавил Яков Эйзенбраун. – На сердцееда Щепанского вы не тянете, а на трубача Иону Блюмкина – в самый раз! Оленька мне рассказывала о вашей троице. Она у меня исключительная рассказчица! Про Щепанского мы с ней всегда смеемся, Оля говорит, у него такой горячий темперамент, он дает безумное форте, заглушая даже вас, не ее одну! Вы, mein lieber Freund, большевик? – внезапно спросил Эйзенбраун.

– Нет, но…

– Понял! Сочувствующий.

– Пожалуй, да, – кивнул Иона. – Я музыкант, кто слушает меня, тому играю.

– Вот и я так же, – вздохнул Эйзенбраун. – Готов продавать каждому мои инструменты, и белым, и красным, – он понизил голос, – и самой Маруське Никифоровой продал бы… гармонь! Жаль, теперь мало покупают. Людям сейчас не до музыки. Поэтому вся моя надежда на Олю. Она была совсем kleines kind, но уже играла Бетховена. Вот эту вещь так любила моя жена: Allegretto си-бемоль мажор, там, если помните, на каждой странице пометка: dolce . Таков Бетховен – нежность, хрупкость, и в то же время – титанический масштаб. Детишки бегают на улице, кричат, хохочут и дерутся, а наша Оленька усердствует за фортепиано, особенно когда не стало моей Лорелеи, она часами, бедная, не подымая головы, играла Шумана, Йозефа Гайдна, Отто Николаи, вы знаете Николаи? Я хотел взять Олю к себе в магазин, а она – ни за что! Моя жизнь – в музыке… А где сейчас играть? И представьте, нашла: в кинотеатре тапером. Музыка пустая, но Оленька все делает хорошо. Когда она возвращается после сеанса, мы садимся и до-олго пьем чай, Оля мне рассказывает фильмы. Ну, как станет расписывать – с мельчайшими подробностями, ей ведь несколько раз приходится смотреть, так она до того проникнется, я прямо вижу это все, ей-богу, лучше всякого синематографа…

Прейдут дни, прейдут ночи, прейдет успех, и прейдет неудача, меняются сцены и краски, но в середине циклона сосредоточена тишина, которую услышал Ярик, далекая от человеческого постижения, после чего он стал не то что печальней, а как-то задумчивей. Я сколько себя помню в детстве – бегу за ним, бегу, только б не отстать! А если он меня везет на санках, то главное – не свалиться, а то, занятый своими мыслями, он не обернется, не заметит – так брат меня однажды потерял довольно далеко от дома, и это обнаружил возле самого подъезда.

Ну, и ночами темными не спишь: где Яр, что с ним, когда же он вернется домой? Маячит Стеша у окна в халатике, не зажигая света. И – наконец, о счастье – ключ поворачивается в замке!

Ярик был кем-то храним, уж это точно, с теодолитом всю Чукотку прошагал, Камчатку, Заполярье, в воде не тонул, не горел в огне. Он прожил бы до глубокой старости. Но только не надо ему было убивать того медведя.

Я, старая, гляжу на него сквозь тьму – сияющего, молодого, лучезарного, уплывшего на санках в царство мертвых, и уговариваю: не надо убивать медведя, Яр! Это посланник лесных духов, опусти ружье. Пусть он уйдет…

В столе у Стеши навсегда остались коготь и медвежий зуб.

А это самое ружье выстрелило у нас дома.

И не промахнулось.

Ольга посмеивалась над Щепанским. Митя тоже не оставался в долгу.

– Вы, Оля, топчете эти ноты, топчете, а их надо воспевать!

– А вы, Митя, в музыке такой же ветродуй, как и в жизни, – отвечала Ольга. – В музыке, пускай даже эстрадной, должно быть что-то весомое, земное, а вас как щепку крутит в водовороте.

Ольга с Митей вечно пикировались, споры затевали вокруг того, как исполнить тот или иной пассаж, однако истинной причиной их сражений был Иона. Митя шалопайничал, втравливал Иону в сомнительные авантюры, подбивал товарища завести роман, таскал на вечеринки в «Дюльбер», уговаривал играть для полупьяных посетителей Горсада. Водил его в турецкую баню, мраморную, круглую, с иллюминаторами в куполах – накупят в кассе мыла и грецких губок и пьют там ледяную бузу из высоких граненых стаканов.

Митя щедро знакомил его с мимолетными подружками, а чуть выпадали свободные дни, концертов не было в санатории, новую фильму из Симферополя еще не подвезли, Щепанский влек Иону на мыс Тарханкут. Уездный врач, меломан, давал ему пару закрепленных за ним лошадей, еще пару достать было несложно.