Марина Москвина - Крио

– Глянь, в том углу, у вазона, блондинка, слегка чахоточная на вид, но какие глаза, Иона! Я должен с ней познакомиться поближе, и немедленно!!! – он устремлял роковой взгляд на избранницу и выдавал столь чувственное соло, что устоять перед его сверканием не было ни шанса.

Он знал каждый уголок в Евпатории: все винные погребки, ресторанчики и кофейни, в городе дают спектакль артисты Леопольда Сулержицкого, для Мити заранее приготовлена контрамарка. Директор синематографа вечно звал его поиграть перед сеансом. Однако неодолимая сила влекла Митю Щепанского в «Дюльбер», приют богемы, вроде витебского «Башмака», но только в сто раз восхитительней и роскошней.

Яркий образ курортного повесы, охваченного неутомимой и простодушной любовью к жизни, со свойственными Щепанскому южными похождениями, маячил перед Ионой, звал вслед за ним пуститься во все тяжкие.

Иона же никак не поспевал за своим другом, после концертов его обычно клонило в сон, нападала неясная тоска, он глядел на темные силуэты пирамидальных тополей, взвивавшиеся в черное южное небо, усеянное блестками звезд, где-то слышался смех, крики гуляющих санаторных, с моря приносились запахи мокрых сетей, водорослей и духов.

Он возвращался в деревянный домик, обмазанный глиной, укрытый диким виноградом, в комнату с белеными стенами, которую снимал за несколько копеек у старой татарки Латифы, скуластой и узкоглазой, прямого потомка Золотой Орды, валился на деревянный сундук, укрытый сенным тюфяком, мигом засыпал. И снился ему Витебск, Зюся, Дора, иногда Ботик с Асенькой, птицы, облака и какие-то синие цветы, так похожие на ломонос «дедушкины букли», который обвивал стволы слив, абрикосов и столбики с оградой в саду Латифы.

Однажды Ионе понадобился новый мундштук, старый совсем разносился и облез. Щепанский рассказал, где найти магазинчик музыкальных товаров. Жестяная вывеска на фасаде гласила: «Музыкальные товары Якова Эйзенбрауна». Он толкнул дощатую дверь, звякнул колокольчик. Внутри никого не было, в центре комнаты стояло тусклое черное фортепьяно, на полках – гармони, между баяном и аккордеоном пристроился барабан, обтянутый верблюжьей кожей. Добулдаш, вспомнил Иона, так называют свой барабан караимы, иногда из степи с гарью и дымком до санатория доносились его мерные глухие удары.

Иону потянуло к струнным. Он осторожно взял в руки почти новый альт, остро ощутив с детства знакомые ароматы альпийской сосны, лака и клея, склонился, чтобы поближе вдохнуть такой родной отчий дух, и вдруг услышал:

– Хотите приобрести, молодой человек? Нет? Так смотрите, за чем пришли. За мундштюком для вашей трубы? Пикколо или обычной, си-бемоль? С широкой чашечкой или узкой? Вы какой предпочитаете звук для своей трубы – высокий или низкий? Возьмите вот этот, латунь и серебро, получите полное прекрасное звучание, к тому же очень выносливый амбушюр, надолго хватит! А какие обертона он выдаст вам, Liebe Mutter!

Это был Яков Эйзенбраун, хозяин магазинчика, немец, кстати, и сам неплохой духовик, сухопарый долговязый господин, лысоватый, в летах.

– А что, в Евпатории делают скрипки? – спросил Иона.

– Скорее нет, чем да, – ответил продавец, – те, что вы видите, давным-давно перепали мне от немецкого мастера Йогана Шульца из Щербаковки. Все русские немцы связаны друг с другом. Но вы, молодой человек, конечно, понятия не имеете, где это Щербаковка. Около Ставрополя, там обреталась колония немцев, я даже не знаю, жив ли скрипичный мастер Йоган Шульц и не сгорела ли та Щербаковка?

Узнав, что Иона по выходным подрабатывает в кинотеатре, он сказал:

– А-а, знаю, там играет моя дочь, Ольга.

– Это ваша дочь? – удивился Иона.

С Ольгой познакомил его Щепанский – позвал в синематограф «Лицо жизни» поиграть перед сеансом, почему не заработать лишних два рубля?

Они тихонько проскользнули в зал и уселись на деревянных сиденьях в последнем ряду. На экране шла немая фильма, видимо, французского производства, нестройный ряд канканерок в пышных юбках плясали под фортепианную музыку. В темноте не разобрать, кто там столь затейливо наигрывает канкан, но вот кино закончилось, свет зажгли, и они увидели тапера: это была рослая, худая ( локшн мэйдл, – сказала бы Дора, – «макаронистая») девушка. Она встала и поклонилась публике, уронив на глаза светлую прядь волос.

Публика покидала зал, стуча сапогами, топая башмаками, не наградив аккомпаниатора ни единым хлопком, зато Щепанский с Ионой яростно аплодировали и кричали «Браво!», чем смутили пианистку, заподозрившую их в шутовстве.