Марина Москвина - Крио

Дядя Саша окончил университет, и его распределили в Иркутск.

Саша звал ее, умолял.

– Но как я могла с ним уехать? – вздыхала Панечка.

Вся юность ее пролетела без крыши над головой, по чужим углам, без пристанища, год прожила в поездах под грохот и лязг колес, гул аэропланов, ударов взрывной волны, без твердой почвы под ногами, в тесноте, духоте. Вши, голод, сыпной тиф, марсианские полустанки, мешочники, бандиты, мародеры. А за окнами ветер воет ночной да проносятся тени погибших городов.

И вот, когда Паня заняла пост в Моссовете, из окна ее квартиры виднелись башни Кремля… К тому же в секретном отделе она имела доступ к таким закулисным материалам, что вздумай она бросить все и уехать, – над головой у нее бы сгустились чернейшие тучи.

Дядя Саша плакал, когда уезжал в предрассветные сумерки. А она, как обычно с сухими глазами (до ее последнего часа никто и никогда не видел, чтобы Панечка плакала), собирала ему в дорогу жареные котлеты, квашеную капусту, яйца вкрутую, соль в спичечном коробке, свежие помидорины. И с вечера напекла пирожков с капустой.

Купили билет на поезд «Максим Горький». Поезда ходили долго, с продуктами было не очень, поэтому Паня решила основательно снабдить ими дядю Сашу.

Первое письмо он бросил в почтовый ящик на перроне Свердловска. В нем сообщалось, что всю эту заоблачную гору продуктов дядя Саша съел в первый день пути – умирая от тоски по любимой.

В Тюмени, чуть позже писал дядя Саша, удалось ему купить жареного кролика. А соседями по купе оказались чудесные люди – профессор криологии Алексей Валерианович Гранатов, переведенный из Московского института новой медицины в Иркутск, и его жена Рада Викентьевна, биолог и медик. Естественно, он предложил коллегам разделить с ним трапезу.

Втроем они с большим аппетитом разделались с кроликом. Но, обгладывая косточки, профессор Гранатов начал внимательно разглядывать одну из них. Потом отложил в сторону, повернулся к жене и сказал: «Мяу!»

Рада Викентьевна стремглав выскочила из купе. Зато Алексей Валерианович раскупорил заветную бутылочку спирта, специально припасенную на всякий пожарный случай, развел спирт водой, и они с Сашей молча выпили под стук вагонных колес.

Иона только возвращался с «гастроли», а его уже поджидали в трактире «Башмак футуриста», где собиралась витебская артистическая богема. Расфранченный человечек с брюшком и с приятным обхождением Тофик Цыпкер улещивал Иону:

– Играйте что вашей душе угодно. Вы не должны стесняться, чувствуйте себя как дома. А я вас, будь на это воля Божья, вознагражу. Вы будете иметь от меня, – говорил он, потирая руки, – еду и питье, казенную одежду, курево, деньги на карманные расходы и вообще все, что нужно живому человеку.

У Блюмкиных ведь обычно ветер гулял в карманах.

– Целый день с удочкой в руках, а на ужин одни овощи! – посмеивалась над сынком Дора.

Боря был не особый любитель «Башмака». Слишком много болтовни и дыма. Но Иона позвал Ботика – с Колюней, уже был наслышан, что тот в свободное от заводской и партийной работы время сочиняет стихи. Николай с удовольствием принял приглашение, взял с собой тетрадь со стихами и по дороге в кабачок с жаром распространялся о том, что Февральская революция – только начало, настоящая рабоче-крестьянская революция еще впереди, как учит товарищ Мандрик.

– Понимаешь, надо браться за дело с самого низу, – объяснял Николай, – сплотиться вокруг советов рабочих и солдатских депутатов, установить строжайший революционный порядок, и никаких колебаний и сомнений. Только твердость, стойкость, выдержка и решительность!

Вечер был тих и безмятежен, солнце медленно садилось за левый берег Витьбы, заваливаясь, как краснорожий пьяница на завалинку, одаривая горожан последними золотыми лучами.

Сходка называлась «Вечер поэз», все было построено по модному принципу демократии: любой, кто считал себя поэтом, имел удобный случай выйти на маленькую эстраду и огласить свои сочинения.

Присесть, между прочим, некуда, и не последнюю роль в таком изобилии народу играл Блюмкин, поскольку по пятницам исполнял в «Башмаке» короткие пьесы на кларнете вместе с пианистом Семой Гендельсманом, вздорным длинноносым юнцом.

Каждому встречному Сема говорил вместо приветствия, заикаясь: я-я-я у-чился у самого А-артура В-винцента Л-лур-рье! И если слышал в ответ: впервые слышу, Сема сразу хватал наглеца за грудки.

Так за свою гордыню поплатился Криворот, хотя хорошо было бы к трубе и кларнету добавить страстное звучание саксофона, напоенное чувственным опытом Биньомина и его томительными воспоминаниями о пережитых романах. В этом смысле Биня намного превосходил дикаря Гендельсмана и анахорета Иону.