Марина Москвина - Крио

– Там нет ничего, – говорил, – за что я готов умереть.

Десять лет диктатуры пролетариата, которые пережила молодая Страна Советов, дядя Саша называл «безвременьем» и «лихолетьем». Панечка подсовывала ему читать Ленина, Сталина, Маркса, а он только смеялся и заявлял, мол, чует его сердце, это полная чушь.

– Я бы так не полагалась на голос сердца, – возмущалась Панечка.

– Ну и зря! – и он обнимал ее.

А утром на стенках висели карикатуры – дядя Саша неплохо рисовал: большевики с тяжелым взглядом – все красные – руки до колен.

– ОГПУ по тебе плачет, – сурово предупреждала Панечка.

А он отвечал, свободный ото всех тревог:

– Я буду молиться, чтобы ваша участь на небесах была как можно менее ужасна.

Стожарова он звал «месопотамский царек».

Макар же со своей стороны потешался над возлюбленным Панечки:

– Кто это тут, – он спрашивал, будучи проездом в Москве, в редких случаях забегая к бывшей жене и дочке с кульком карамели, появляясь нежданно и сверкая как звезда, – кто тут расхаживает в моей пижаме и моих тапочках? Да это Сан Саныч Сыроежка, профессор кукурузных наук!..

Дядя Саша такой был трогательный, в любой момент, как правило самый неподходящий, мог проронить, к примеру:

– А знаете ли вы, что у дрозофилы в пропорциональном отношении к телу самый большой детородный орган из всех обитателей Земли?!

На что Макар обязательно скажет, расправив плечи:

– Самый большой детородный орган здесь – у меня! Надеюсь, никто не будет это оспаривать?!

Впрочем, именно Макар, пользуясь своим высоким партийным статусом, пристроил «панькину сыроежку» на полставки в Московский трест зеленых насаждений.

Казалось, не было дня, чтобы Иона выпустил из рук трубу, он просто не мыслил себя без инструмента – любого; окажись в его руках скрипка, она звучала под его смычком то гобоем, то контрабасом, то виолончелью, даже валторной и трубой – в полнейшем их богатстве и блеске.

Скрипка несовершенна, говорил Иона, я не люблю ее, только ни слова Зюсе! Что там любить – деревяшка и четыре струны. Но с ее помощью приоткрывается дверь в иные миры, она – ключ. Да, скрипка несовершенна, но ведь и человек несовершенен…

Ладовое изобилие скрипки влекло Иону, при том что он был законченный духовик. Со своею начищенной трубой Иона встречал на вокзале генерала от инфантерии Алексеева, провожал солдат на фронт, играл на благотворительных концертах для раненых и сирот, вечерами выступал перед рыбаками на берегу Десны, дудел в «Иллюзионе», а там и – на ночь глядя – пускался в дальний путь.

Иной раз он ухитрялся сыграть попурри на трех подряд свадьбах: гремучую смесь из мазлтов, кале базецн, олфен ди мехутоним перед свадебным балдахином – неважно, соло или на паях с тамошними музыкантами: те, в случае отказа, угрожали переломать ребра заезжему выскочке.

Разумеется, Иона брал их в долю без лишних споров – свою угрозу деревенские лабухи вполне могли привести в исполнение, поэтому где бы ни появлялся Блюмкин, повсюду начиналось ликование, будто настали дни искупления и воссиял свет любви.

Однажды Иона отчебучил такое, что это вошло в хасидские предания. Во время праздника субботы, когда люди кружились в танце, он вдруг неожиданно смолк. Его, конечно, спросили – зачем он оборвал всеобщее веселье на пике восторга?

Иона ответил вопросом на вопрос, протирая мягкой тряпочкой очки:

– А что бы вы хотели? Чтобы танец угас? И мы разошлись с ощущением поражения?

Паня всегда нервничала, когда дядя Саша задерживался в университете.

А он – пылкая, преданная душа (на него, конечно, многие засматривались), ей отвечал свободолюбиво:

– Ну что, нельзя раз в неделю припоздниться с друзьями в библиотеке?

У него была старинная гитара, семиструнная, в хорошем состоянии, как ни странно. Он любил наигрывать и распевать романсы.

Но если Панечка сильно была не в духе, исполнял что-нибудь из революционного репертуара: «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как морю не жить без меня…»

– Фу, какая самоуверенность! – ворчливо отзывалась Паня.

Но сразу оттаивала.

Ей, конечно, хотелось, чтобы он подал заявление в партию, стал членом профсоюза московских озеленителей – хоть как-то его систематизировать. А тот носился вольный, как птица, исполненный жгучей жажды жизни, руками размахивает, глаза блестят. А ну как – взмоет к облакам, растает в вышине?