Виктор Ерофеев - Хороший Сталин

Увидев красные стены посольства, мой первый в жизни абстракционизм, я пришел в страшное волнение. До меня дошло, что можно играть не только в железную дорогу и солдатики, что марки — не предел желаний. В этом мире можно совершать куда более важные поступки. Можно, как выясняется, кидаться яйцами, предварительно начинив их красной краской, и вызывать всеобщий переполох. В коридорах посольства появились картонные ящики: говорили, что посольство закроют и люди уедут в Москву. Нам запретили ходить в школу. Это был праздник. Все было отменено. Я узнал, что на свете существуют люди, которые называются венгры. Я решил, что венгры и хулиганы — одно и то же. Они взбунтовались. В «Paris-Match» я увидел танки, которые въехали в город. В них тоже бросались: но не яйцами, а камнями.

Венгерская революция оказалась для меня переломным моментом. Я проснулся к взрослой жизни. Мне наконец захотелось о ней узнать. Я начал задавать родителям недетские вопросы. Мир вдруг расширился. Родители отмахивались от меня. Это порождало новые вопросы. Мама задумчиво сказала:

— Может быть, нам придется уехать в Москву.

В ее карих глазах не было радости. Я тоже стал складываться. Собирал игрушки, учебники, марочные кляссеры. Я видел, как рабочие отчищают краску со стен. Посольство стояло потерянным. Что-то в мире произошло. Тот детский мир, который был целым и неделимым, кончился. В том детском мире существовало чистое посольство, в которое пускали строго только своих: там сидел дежурный на проходной — важный человек, у которого, я знал, тоже есть пистолет. По саду в том мире бегал пес Черномор. Посол Виноградов выходил с крыльца и то садился в «ситроен», то уезжал на ЗИСе. Я знал: родители меня научили на случай пропажи: я живу по адресу рю-дэ-Гренель-суасант-диз-неф. Это был мой пароль. Вдруг все было нарушено. Слова потеряли прежний смысл. Красный флаг с ворот посольства сорвали. Это не умещалось в моем сознании. Сорвать флаг? Кто посмел? Явочная квартира раскрыта. Мир накренился. Из-за кого? Из-за хулиганов, которые бросались яйцами. Они породили новых хулиганов. Новые хулиганы каждый день приходили с лозунгами и знаменами, махали ими и нам что-то кричали в громкоговорители. Они хотели взять нас на абордаж. Посольство теперь было окружено полицией. Обстановка стала очень интересной. По узкой улице Гренель невозможно было проехать. Больше всего на свете мне захотелось быть хулиганом. Быть тем, кто посмел. Кто произвел весь этот переполох. Из-за кого на улицу приехали полицейские автобусы, военные машины с длинными, до второго этажа, антеннами. Полиция надела каски. Посольские собирали коробки и складывали их перед дверями квартир на случай отъезда. Они были какие-то скучные, дохлые — они не были хулиганами. По Будапешту ездили советские танки. Я решил стать страшным венгром, похожим на индейца. Мне захотелось самому бросаться яйцами. Это осталось навсегда.

Было около трех часов дня. Мой папа, как обычно, обедал в парижском ресторане. На этот раз он пил вино и разговаривал с человеком, который был ему глубоко приятен. Беседа велась по-французски, хотя для обоих мужчин это был иностранный язык, поскольку мой папа так толком и не выучил английский. Его собеседником был некий господин Либик, такой же советник посольства, как и папа, в какой-то степени папин двойник, только более богатый, заокеанский. Обед подходил к концу.

— Слушайте, — не выдержал отец, — почему вы отказывались пойти со мной в этот ресторан?

— Не скажу, — усмехнулся Либик.

— Ну, пожалуйста!

— Я был здесь один раз. Меня обслуживали два официанта. Один — пожилой, другой — видимо, практикант. Так вот, этот мальчишка так волновался, что у него тряслись руки, и он вылил из кувшинчика мне за шиворот растопленное масло!

Мужчины дружно захохотали. Французы оглядывались на них. Подали десерт. Папа взял мороженое пеш-мельба, Либик предпочел яблочный пирог. За десертом они обсуждали самые лакомые темы.

— Ну, и задачу вы нам задали с вашей Венгрией, — устало улыбнулся Либик.

Папа услышал слово «вашей» и молча ждал продолжения. За окном ресторана моросил дождь. Голуби сидели под навесами. Черные решетки парижских балконов были похожи на некрологи. Либик появлялся в папиной жизни тогда, когда в мире случались катаклизмы. Либик приглашал отца обычно в роскошные рестораны, отец — в более скромные.

— А что, собственно, там происходит? — спросил Либик.

— Фашистский мятеж, — сказал папа, ложечкой разрывая персик на мелкие части. Ложечка срывалась и неприятно стучала по стеклу.