Тургрим Эгген - Декоратор. Книга вещности.

— Знаешь, что я тебе скажу? — вклинивается Ульрик. — Всё это разговоры в пользу бедных. А речь о человеке, который подарил миру бездушные коробушки офисов. Родитель несравненной стекляшки Postgiro-банка. А ты приписываешь ему поиски Святого Грааля, — добавляет он со смехом.

— Это одна из теорий, вот и всё.

— То есть другими словами ты хочешь сказать, что ни Ле Корбюзье, ни Райт не смогли бы создать ничего подобного?

— Не смогли бы. По двум причинам. Во-первых, они не воспринимали изощрённого перфекционизма Миса, во-вторых, не разделяли его настроя на духовность архитектуры, по крайней мере Корбюзье не разделял. Достаточно посмотреть, насколько уродлива церковь его работы. О павильоне Миса можно говорить что угодно, но «приспособлением для жизнедеятельности» его не назовёшь.

— А почему же столь прекрасное здание снесли?

— Первоначально это был павильон, построенный для Всемирной выставки, — зачем ему стоять после её закрытия? Но сегодня факт разрушения павильона неожиданно предстаёт жутким и зловещим символом. Это стряслось в январе 1930-го, через пару месяцев после крушения мировой экономики. Именно этот коллапс и Великая депрессия тридцатых выбили у Миса ван дер Роэ почву из-под ног. Духовное возрождение не наступило никогда. Денег замахиваться на что-то большое, во всяком случае с Мисовой придирчивостью к качеству и материалам, долго не было, а когда на излёте тридцатых они появились, мода сменилась.

— Мис из немцев, сбежавших в США?

— Самое смешное, что он не сбежал. Поначалу, в 1933-м, многие архитекторы-модернисты считали, что их наработки будут востребованы нацистами, и вели с ними диалог. В отличие от Вальтера Гропиуса, всю жизнь бывшего социалистом, Мис отличался чудовищной аполитичностью. И неколебимо верил, что реализовать свои идеи он сможет лишь на родине. Жаркие споры велись о том, как заставить нацистов поверить, что функционализм, или новая вещность, — стиль исконно немецкий. Мис вступил во все союзы, членом которых необходимо было значиться, чтобы получать заказы, и какое-то время числился чуть ли не единственным официально признанным модернистом — речь шла о создании эскизов Дворца гитлеровской культуры и подобных проектах. Он сделал наброски ещё одного павильона—для Всемирной выставки в Брюсселе в 1935 году, это должно было быть гораздо более гигантское и помпезное сооружение, с высеченной на стене свастикой и прочим. Мне кажется, Мису повезло, что из затеи ничего не вышло. Но и других заказов он не получил. Потому что хоть Геббельс и восторгался им, Гитлер — нет. У Гитлера были нелады со вкусом, он любил ретро-классицизм, который Мис считал противоречащим духу времени, поэтому личным архитектором фюрера сделался Альберт Шпеер. Парадокс в том, что и он боготворил Миса. Роэ уехал лишь в 1938 году — и то лишь потому, что ему предложили профессорат в Чикаго, да плюс он надеялся строить за океаном.

— Ты намекаешь на то, что он поддерживал нацистов, по крайней мере не испытывал к ним отвращения?

— Это мы вряд ли узнаем. ЦРУ проверяло, не шпионит ли он в пользу Германии, и убедилось, что нет. Но и это не играет особой роли. Со свастикой или без, Ван дер Роэ как мог, так и рисовал. Хотя, насколько я его знаю, предпочёл бы обходиться без свастики. Она была для него излишне громоздкой.

Катрине дуется, что я не еду в Хемседал на долгие новогодние выходные, но я неумолим и стою на том, что должен работать. К моему искреннему огорчению. Обычно мало что радует меня так, как лыжные вылазки: несколько дней белого безмолвия, ясный воздух, прочищающий мозги, даже бесконечные часы après-ski у камина, обычно в компании Тани и Кристиана, с бокалом хорошего коньяка и, например, книжкой. Я читаю последний роман Эрика Фоснеса Хансена, рождественский подарок. Обложка — оторви и брось, но классическая элегантность его точёного языка вызывает у меня трепет. К сожалению, я не далеко продвинулся в чтении.

Я спрашиваю Катрине, обойдётся ли она без машины. Да, Кристиан заедет за ней. Едва он около трёх появляется на пороге, я уезжаю в Виндерен. Хочу посмотреть на дом, пока не стемнело. Йэвер прислал мне ключи.

Сейчас, при втором свидании, дом выглядит совершенно иначе. Всё, что отвлекало и раздражало меня первый раз — обои с позолотой, виниловые панели, облупившаяся краска и штукатурка — не цепляет взгляда. Сейчас я вижу неисчерпаемые возможности дома, укоренённого сколь в материальном мире, столь и в царстве идей. Такое чувство, что стен, которые я собираюсь снести, уже нет. Я смотрю как бы сквозь них.