Сара Уотерс - Бархатные коготки

Я переоделась в считанные минуты, при каждом звуке теряя уверенность и решимость. Но когда я посмотрела на себя в зеркало (в комнате имелось зеркало с трещиной, где виднелись следы крови) — я наконец улыбнулась и поняла, что мой план удачен. Я позаимствовала на хозяйской кухне утюг и тщательно выгладила костюм, портновскими ножницами подстригла себе волосы и, поплевав в ладонь, пригладила их. Оставив платье и сумочку на стуле, вышла на лестничную площадку и заперла за собой дверь; мое новое, сумрачное сердце, как часы, быстро отбивало время. Как я и ожидала, старая бандерша у порога едва обратила на меня внимание, и вот я немного нерешительно пустилась в путь по Берик-стрит. При каждом взгляде прохожих я вздрагивала, воображая себе выкрик: «Девица! Смотрите-ка, девица в мужской одежде!» Но выкриков не было, и я понемногу зашагала ровнее. У церкви Святого Луки какой-то работник легонько задел меня тележкой и извинился: «Виноват, сударь!» Потом меня прихватила за рукав незнакомая женщина с подвернутой челкой и шепнула: «Что, красавчик, не прочь, поди, позабавиться? Заплатишь — сведу тебя в один укромный уголок…»

Убедившись в успешности своего дебюта, я осмелела. Вернулась в Сохо еще раз и совершила более длительную прогулку, потом приходила снова и снова… Я сделалась постоянным гостем в публичном доме на Берик-стрит — мадам держала для меня комнату, которой я пользовалась три дня в неделю. Разумеется, она еще раньше догадалась, ради чего я прихожу, но по тому, как она щурилась, разговаривая со мной, я предположила: она не может сказать с уверенностью, является ли к ней девушка, чтобы переодеться в брюки, или юноша, чтобы избавиться от платья. Временами я и сама переставала это понимать.

Ибо каждый раз я изобретала какую-нибудь новую хитрость, чтобы сделать свой облик более убедительным. Наведавшись к цирюльнику, я заменила свою женственную стрижку совсем короткой. Обзавелась туфлями, носками, фуфайками, подштанниками. Пробовала разные повязки, чтобы еще больше сгладить легкую округлость груди; в пах подкладывала аккуратно свернутый платок или перчатку — обозначить припухлость от мужского органа самых непритязательных размеров.

Не скажу, что я была счастлива, — не думайте, что такое было возможно. После долгих мучительных недель в комнате миссис Бест я не могла испытывать там никаких положительных чувств: надежда поблекла во мне, как краски на обоях. Зато Лондон, сколько ни поливай его слезами, поблекнуть не мог; разгуливать по нему наконец свободно, в виде юноши, красивого юноши в элегантном костюме, вслед которому оглядываются с завистью, над которым никто не смеется, — в этом мне чудился некий шик, что несколько примиряло меня с действительностью.

«Вот бы меня сейчас видела Китти, — думала я. — Когда я была девушкой, она меня отвергла, а вот посмотрела бы на меня нынче!» Мне вспомнилась книга, которую матушка однажды брала в библиотеке: изгнанная из дома женщина возвращается туда под личиной няньки, чтобы присматривать за собственными детьми. Вот бы, мечталось мне, снова встретить Китти, приударить за ней в качестве мужчины, а потом открыть, кто я есть, и разбить ей сердце, как она разбила мое!

Но, предаваясь таким мыслям, я не пыталась увидеться с Китти; представив себе, что случайно натыкаюсь на нее… на нее с Уолтером, я вздрагивала. Пришел июнь, потом июль, веселое свадебное путешествие наверняка уже закончилось, но мне ни разу не попадалось имя Китти на афишах театров и концертных залов; театральных газет я не покупала и не просматривала, поэтому не имела представления о том, как ей живется замужем за Уолтером. Она являлась мне только в снах. Все такая же ласковая и восхитительная, она звала меня и тянула ко мне губы для поцелуя, но тут на ее покрытые веснушками плечи ложилась рука Уолтера, и Китти отводила от меня виноватый взгляд.

Но я уже не пробуждалась от таких снов в слезах, я спешила снова на Берик-стрит. Мне казалось, эти сны придают блеск моему маскараду.

Однако лишь в конце лета, слоняясь в жаркий августовский вечер по Берлингтонскому пассажу, я полностью осознала, насколько этот маскарад хорош.

Было около девяти. Я замедлила шаг у витрины табачной лавки и стала разглядывать товары: коробки и щипчики для сигар, серебряные зубочистки и черепаховые гребни. Весь месяц стояла жара. На мне был не голубой саржевый костюм, а другой, в котором я исполняла песню «Ах, это алое сукно», то есть гвардейская униформа с небольшой аккуратной фуражкой. Пуговицу у горла я расстегнула, чтобы шею обдувало воздухом.