Игорь Ефимов - Седьмая жена

Сначала она злилась. Она стала оскорблять людей. Она всех подозревала в неискренности, в желании пролезть к ней в доверие только для того, чтобы что-то урвать от знаменитости. Потом впала в тоску. В отупелость. Каникулы на Гавайях, лыжные курорты Швейцарии, подводные царства Карибских островов не радовали ее. Подаренная шубка из соболей давила на плечи. «Форд-мустанг», преподнесенный по случаю окончания одиннадцатого класса, вызвал ручьи слез. Куда она могла поехать на такой машине? Как могла поставить ее на школьной стоянке рядом со скромными «вегами» и «хондами» одноклассников?

Ее водили к психиатру. Тот подробно расспросил ее и поставил диагноз: инфлюэнца. Да-да, так называется новая болезнь, которая нынче очень распространена среди богатых наследников. Молодые люди, зараженные ею, тоскуют, маятся, не могут ничему научиться, не умеют найти себя. Одно из ужаснейших свойств этой болезни – она не вызывает никакого со– чувствия у окружающих. Попробуйте рассказать кому-нибудь, что вас тяготят нависшие над вами миллионы, – вас осмеют, предложат тут же поменяться местами. Больные инфлюэнцей не рассказывают о ней знакомым. Они встречаются между собой небольшими группами, но даже на этих собраниях не называют своих настоящих имен. Обмениваются своими печальными историями под наблюдением психиатра. Это помогает, хотя и ненадолго. Лечить настоящей бедностью? Но как ее достичь? Разориться? Но ведь деньги еще не ваши, так что их нельзя даже раздать бедным, пожертвовать на бесплатные шприцы для наркоманов или на защиту китов.

Она поняла, что ей надо что-то делать. Она погибала от одиночества, от чувства никчемности, от пустоты вокруг. Перед поступлением в колледж она пошла в муниципалитет и подала заявление с просьбой о смене фамилии. Родители были в отчаянии. Почему она хочет отказаться от них? Стыдится? Что они ей сделали? Разве они не лезли из кожи, чтобы обеспечить ее всем необходимым для счастья? Но подчинились. Они даже согласились платить за ее обучение анонимно, через подставного опекуна. Она выбрала недорогой колледж в маленьком городке за двести миль, где никто не мог знать ее.

О, какое это было счастье – впервые быть приглашенной в кино! Однокурсником, который думал, что он богаче ее, потому что у него машина была на два года новее ее развалины. А получить работу! Да-да, ей удалось самой устроиться клерком на вечерние часы в медицинскую библиотеку, потому что она знала немецкий и немного латынь. Конечно, деньги были ничтожные, но они были – ее! А она твердо решила не брать у родителей ни цента сверх платы за обучение. И они обещали ей не писать на письмах обратного адреса.

Она тогда словно родилась заново. Но оказалось, что она ничего не умеет. Она сжигала хлеб в тостере до черноты. Она бросила в стиральную машину любимую куртку, которую можно было только чистить, и потом всю зиму ходила с укоротившимися, не прикрывавшими запястий рукавами. Она не знала, что бензобак всегда должен быть плотно закрыт, и когда потеряла колпачок, так и ездила, пока дождевая вода не налилась в бензин и не замерзла ночью, так что ей пришлось бежать на занятия через весь городок. Видимо, тогда-то она и попала в рабство к бесчисленным «надам», которое тянется до сих пор.

Но что ей было до всех этих мелочей! Впервые в жизни у нее были друзья. Настоящие. Которые тянулись – к ней. И улыбались – ей. И звали ее с собой. Не потому, что она была чья-то дочь, а потому что она была просто Джил, Джил с медицинского, на всех похожая и неповторимая, сама по себе, с кем-то водилась, а с кем-то не хотела, кому-то помогала, а у кого-то просила помощи, с кем-то целовалась на заднем сиденье машины, а с кем-то только говорила про мудреные вещи до трех часов ночи. Друзья даже не боялись поссориться с ней – и это тоже было так непривычно больно и так хорошо, что кто-то смел перестать с ней разговаривать, а потом прощал и милостиво возвращал свое расположение, и у нее сердце дрожало от радости.

Но ей всегда надо было быть начеку. Этот счастливый мирок был таким хрупким. Она могла разрушить его одним неосторожным словом. И конечно, она проговаривалась. В каком-то дурацком споре про знаменитого киноактера, про его жен, какая – когда, в запальчивости ляпнула, что сейчас он вот с этой самой, маленькой и конопатой, ей ли не знать, если в прошлом месяце он привел ее к ним на обед. Как на обед? Собственной персоной? Ах, ну это случайно он какой-то племянник моему дедушке, очень его любит, зашел навестить, было великое событие, ла-ла-ла, бла-бла-бла. В другой раз рассказывала, как этот самый дедушка приехал повидать их, он любил так вот нагрянуть без предупреждения, поймать родителей на чем-то неправильном, например на приглашении в гости иностранцев, ибо иностранцы были главной пагубой для правильной жизни, но у него сломалось сцепление за милю до их дома, и он шел пешком под неправильным дождем, который не должен был быть в это время, и явился в таком жалком и неправильном виде, что дворецкий не узнал его и не хотел пускать и… а-а-а-пп! Что? какой дворецкий?… О, это… это было прозвище… да-да, прозвище ее брата Билла, его так прозвали за то, что он первым бежал к дверям на звонок… Как? Она не рассказывала, что у нее есть брат Билл?…