Игорь Ефимов - Седьмая жена

Много недель после этого Антон сочинял в уме оправдательные речи, обращенные к Марте Келлерс. Он хотел объяснить – доказать – ей – всему свету – себе, – что жене-4 нужно и можно прощать больше, чем обычному человеку. Как мы прощаем поэту, художнику – его высокомерие, измены, непостоянство. Ибо это у них не культ прекрасного себя, а просто культ прекрасного. И они не всегда умеют провести границу. Художник начинает немного скучать с человеком, который уже просмотрел все его картины, узнал все его обличья и выразил свое восхищение. Он раздраженно начинает искать других людей, других зрителей своему искусству. Как и изменчивая Абигайль, неугомонная жена-4.

Нет, неправда, будто ей нравится обворожить каждого встречного, а потом отбросить. Просто, как настоящий художник, она рвется к высшей требовательности. Наверное, очарованные ею теряют для нее интерес. Ей все время кажется, что где-то существуют люди еще более утонченного вкуса. И ей предстоит заворожить и их. Эти невидимые, предстоящие, ожидаемые зрители играют в ее жизни огромную роль. Да-да, Ожидаемый, еще ею не встреченный, ее не видавший – вот для кого она живет. Мечтая о нем, она способна не замечать живых вокруг себя, ранить их, унижать.

А сами Келлерсы? Разве не отбрасывают они десятки достойных людей за ограду своей жизни только потому, что им скучно с ними? Разве пригласили бы они к себе заурядного продавца страховок, мистера Себежа, если бы он мелькнул перед ними один, без очаровательной жены? А каково этим отброшенным сознавать, что вся их честность, доброта, трудолюбие, отзывчивость не откроют им двери в утонченный и нервный дом Келлерсов, а перед бездельной чаровницей эти двери распахнутся сами собой? Так чего же жаловаться теперь, чего кидать обвинительные сети вслед той, которая блеснула перед глазами и уплыла себе дальше на вечный неведомый зов?

Да, Марта, вы женщина – вы должны понять ее. В ней живет это предчувствие главной встречи – с олимпийцем, с носителем судьбы. Оно накапливается в ней, как заряд в электрическом скате, оно светится во взгляде, каждый волосок упруго привстает на своем внезапно окрепшем корешке, каждый лейкоцит и эритроцит ускоряет свой бег по кровеносным туннелям. И если ей вдруг покажется, что он – это вы, что встреча свершилась, этот заряд накопленного предвкушающего обожания, нерастраченного восхищения бьет вас глубоко и надолго, я испытал это на себе, в момент нашей первой встречи с ней, когда шел между компьютерами в далекой туристской конторе и напоролся на ее напряженный взгляд, полный не заслуженной мною преданности. И Поль ваш напоролся точно так же, и десятки других, прошлых и будущих – обожглись, обжигаются, обожгутся, останутся опаленные позади.

Да, ею можно упиться, как будто кинокартиной, или поэмой, или симфонией, но никому не завладеть ею навек. Не завладеть этой линией бедра, нежно приподнявшей линию платья. Ни быстрым плечом, включающим свет, ловящим загар, уносящим поцелуй. Ни косметическим наплывом лица, обрамленного позолотой волос, заполняющего крупным планом весь отпущенный вам экран. Ни музыкой шеи, ни ландшафтом груди. Разве можно получить в полную собственность стаккато стопы, вниз, за край объектива, на поиск ступеней, или крещендо неслышных касаний чулка о чулок, или хореи улыбок, которые так быстры в разговоре и так чудно рифмуются со взлетами ресниц. Из-под которых летят лучи для роста любовных горошин. Проникающие даже издалека, сквозь линзы и зеркала аппарата. Шевелящие застарелую боль.

Нет – никому, никогда. Ни тебе, седовласый и важный, идущий сейчас рядом, в парижском костюме по эскизу Пикассо, в галстуке, раскрашенном Матиссом, ни твоей руке, лежащей на ее плече, ложащейся на пленку с каждым щелчком затвора. И ты останешься позади, не догонишь в своем шикарном, швейцаром подкачанном «ягуаре». Лишь нефтяные шейхи и халифы знают, как ловить чару, или думают, что знают, – как прятать навеки в гарем. Но выживает ли она там? Что-то не видно, нет, не похоже. А мы всё еще играем с огнем, всё даем этим кинопоэмам летать меж нами свободно – и мучить, мучить.

После утренних фотоохот у Хилтона Антону нечем было занять себя. Он уже выспросил у швейцара имя седовласого плейбоя – мистер Стокбридж, телекоммуникации через спутники, тянет миллионов на десять. Адвокат Антона вздохнет с облегчением. Особенно если Антону удастся поймать в кадр хоть мимолетный поцелуй. Пока же надо было чем-то заполнить время до прибытия отремонтированной «Вавилонии». Он решил пойти на прием в посольство.