Михаил Березин - Эвтаназия

– По-моему, ты не очень-то любишь пространство, – заметила Момина. – Судя по тому, сколько места ты в нем занимаешь.

Выразительным взглядом она окинула комнату.

– У меня еще есть подвальное помещение, – возразил я. – Правда, оно забито до отказа.

– Интересно, чем, – сказала Момина. – Не могу себе представить.

– Военная тайна, – сказал я. – А, впрочем… Если хочешь, могу показать.

– Просто скажи – и все.

– Нет, просто тут не скажешь. Это нужно видеть.

Секунду поколебавшись, я взял ключ и повел ее на лестничную площадку. А оттуда – вниз по ступеням.

– Осторожно, не упади, – предупредил я. – Тут можно основательно подпортить себе конструкцию.

Момина с интересом оглядывалась по сторонам.

– Настоящие казематы, – сказала она. – Петропавлавская крепость. Бастилия.

– Ты права. – Я принялся шерудить ключом в замке, ощущая себя средневековым тюремщиком. – Прошу.

Дверь распахнулась, щелкнул выключатель, и перед нами выросли штабеля книг. Их скорбные вершины местами достигали потолка.

– А вот и узники, – сказал я. – Практически все здесь. „Мейнстрим", „Еще раз „фак"!" и „Разъяренный мелкий буржуа".

Она удивленно замерла. Потом погладила корешки книг кончиками пальцев. Внезапно я почувствовал, как меня заливает волна нежности.

– Рабо Карабекян, – проговорила она. – „Синяя борода", Курт Воннегут-младший.

Я напряг память.

– Не совсем, – возразил я. – Его картина, которую он прятал в сарае, представляла несомненный интерес для общества.

– Твои книги тоже представляют интерес для общества.

– Оно и видно.

– Нет, я серьезно. Если бы ты бросил заниматься косметическими операциями и взялся за ум, из тебя мог бы получиться неплохой автор.

„О, Б-же, дай мне одно крыло Антуана де Сент-Экзюпери, и второе – Ричарда Баха!"

– И все-таки, – сказала она. – Где ты находил деньги на типографию? Давай уж все начистоту, коль начал.

– А разве ты до сих пор не догадалась? – удивился я. – Странно. С твоей проницательностью и умением подмечать даже незначительные детали…

– Стало быть, я должна понять это сама?

Ну вот, вчера я не смог сообразить, кто она по профессии, а сегодня мы вроде поменялись ролями. Я кивнул. Последовало продолжительное молчание.

– Ничего не приходит на ум, – проговорила она.

– А ты ведь прошла весь путь к ответу, еще когда искала меня. Появление каждой из книг сопровождалось моим переселением в меньшую квартиру. С доплатой. Пока я не очутился в этом благословенном уголке. Со всеми своими тиражами.

Дождя не было. Серый небесный покров, недавно казавшийся таким плотным, как-то вылинял, обветшал и покрылся синими пятнами. Земля отсвечивала осколками луж. Ветер швырялся мокрыми листьями.

Момина водила классно. Создавалось впечатление, что у нее вообще нет изъянов. Что она – само совершенство. Правда, совершенство ведь тоже изъян (в той мере, в какой стопроцентная нормальность считается психическим сдвигом). Совершенство стерильно, и это слегка отпугивает.

Стерильность! Я покосился на нее. Думаю, я подобрал нужное слово. Момина казалась настолько стерильной, что ее невозможно было представить себе в роли матери.

Невдалеке от кладбища она ловко объехала лежавший на дороге труп собаки. Этот труп словно символизировал собой некую границу: начало города мертвых под охраной мертвого сторожевого пса. У входа продавались гвоздики. Мы купили четыре цветочка и двинулись по пронизанным сыростью аллеям.

Неожиданно я поймал себя на мысли, что никогда до этого на был на кладбище. Родня моя обитала в Орегоне, и они не только все здравствовали в настоящий момент – тьфу-тьфу-тьфу! – они были стройны, загорелы и не в меру жизнерадостны. А бабушек и дедушек своих я не помню. Мать вообще росла сиротой и воспитывалась в детском доме. А родители отца еще были живы, когда я родился, но вскорости умерли – оба в течение одного месяца. Отец никогда не брал меня на их могилу. Мне даже неизвестно, навещал ли он их сам. Возможно, где-то рядом покоятся их останки. Я начал всматриваться в фамилии, написанные на могильных плитах.

– Нам сюда, – сказала Момина.

Мы свернули налево, прошли еще метров десять и остановились у низкой решетчатой оградки. Момина положила руку на калитку, потянула ее на себя и… замерла.

Я удивленно переводил взгляд с нее на памятник и обратно.

– Что-нибудь не так? – поинтересовался я.

Она вошла внутрь и обошла вокруг памятника. Могила выглядела ухоженной, и памятник был в полном порядке, непонятно, что могло ее так взволновать.