Маша Царева - Женщины Никто

ОН такой красивый, что хочется плакать, как будто бы смотришь на произведение искусства и вдруг понимаешь законы мировой гармонии — сформулировать не можешь, но понимаешь, понимаешь, черт возьми! ОН столько пережил, и все его феерические взлеты и черные провалы можно разгадать по глазам. О, что у НЕГО за глазами такая глубина, за ними космос. И ОН умеет смеяться глазами. Одними глазами, представляешь?! У НЕГО кожа мягкая, как у девушки. Безволосая грудь. А на животе шрам — аппендицит вырезали в сельской больнице Читинской области, где ОН, тогда еще молоденький и никому не известный, угодил под нож похмельного практиканта. И ОН не закрывает глаза, когда целуется. Да‑да, она подсматривала. У НЕГО такой бардак в квартире — в этом месте Анюта не выдержала и рассмеялась от умиления — такой бардак, как будто бы там живет десяток молодых инженеров. Почему именно молодых инженеров? Да у ее лучшей подруги Томочки когда‑то давным‑давно был роман с молодым инженером, и у него вместо пепельниц были дурно воняющие банки из‑под сардин в томатном соусе, а носки он стирал в той же ванне, где и мылся, и еще однажды в его кухонном шкафчике завелись опарыши. Наверное, все молодые инженеры такие. А еще…

Между тем Полина терпеливо слушала весь этот восторженный бред, и у нее каменело лицо.

… А еще ЕГО бросила жена, восемь лет назад, и с тех пор ОН одинок. Жена была феерической красавицей, чем‑то походила на Орнеллу Мути, тоже мечтала стать актрисой, но не хватало таланта. И вот восемь лет назад на нее положил глаз какой‑то полуолигарх, и она ушла. Ушла от НЕГО, представляешь? Какая феерическая дура. Ни на какие деньги, ни на весь золотой запас Саудовской Аравии, ни на реинкарнацию в тело самой успешной топ‑модели в мире, ни на что нельзя обменять ЕГО взгляд. А эта дура обменяла на внедорожник «Тойоту» и дачу в Греции. Все равно что продать подлинник Ван Гога за дизайнерские сапоги. Почему именно Ван Гога? Был когда‑то у Анюты альбом с репродукциями, и особенное впечатление…

— Хватит, — не выдержала Полина, — замолчи. Ты что, шутишь?

Анюта непонимающе на нее уставилась.

— Или у тебя играют посткоитальные эндорфины? Очнись!

— А что случилось? — растерялась Нюта. — Ты его знаешь?

— Кто ж его не знает, — хмыкнула Поля. — Это же самый известный в театральной среде алкоголик. С ним уже давно никто не связывается. Сначала из Ленкома погнали, потом перестали брать в независимые труппы, потом и кинорежиссеры стали бояться связываться. У этого Игоря самая дурная репутация в мире.

— Но… Он почти не пил, — ее невидимые крылья сложились сами собою. Ей вдруг вспомнился двойной коньяк, который Игорь со знанием дела смаковал в баре, и та бутылка виски, которую они открыли, когда пришли к нему домой. Он сказал, что эта бутылка стоит в его баре уже двенадцать лет и предназначена для особого случая. Что ж… Во всяком случае, пьяным он не был, это точно. Уж она, Анюта, собаку на этом съела, многолетняя дрессировка мужа‑алкоголика закалила ее подозрительность.

— Срывал съемки, мог вообще на неделю пропасть. Два раза лежал в больнице, пытался кодироваться гипнозом. Но все время срывался. Зачем тебе нужен такой мужик? Разве ради этого мы старались, об этом мечтали?

Анюта потупилась.

— Знаешь, зато я впервые в жизни… То есть впервые после Васеньки, почувствовала . Брачное агентство — это, конечно, хорошо, но… Они ведь были совсем чужими, те мужчины, с которыми я встретилась. Хорошими, умными, достойными, и я им понравилась. Мы могли бы встретиться еще раз, потом еще раз. Но они все равно никогда бы не перестали быть для меня чужими. А ОН…

— Нюта, какая же ты глупая, — Полина мягко притянула ее к себе и погладила по голове, как маленькую девочку. — У тебя просто совсем, совсем нет опыта, тебя так просто обмануть.

Мысли путались в Полиной голове, она не понимала природу этой мешанины — то ли снисходительная жалость, то ли легкая зависть? Когда она сама, Поля Переведенцева, была такой чистой, наивной, готовой верить, готовой вот с такой искренней святостью, с подступившим к горлу ржавым металлом, который вот‑вот непроизвольным рыданием вырвется из жалобно округленных губ, рассказывать о выступающих косточках возле больших пальцев его ног. Косточки с годами наросли, протирают ботинки, ему неудобно, трудно обувь купить, трудно с нею прижиться. И вот он, знаменитейший актер, по три года ходит в одних и тех же башмаках и чуть ли не плачет, когда приходит пора отнести их на помойку, забавный, бедный.