Борис Минаев - Мужской день

– Вы что, не видите, что это обычные хулиганы? – злобно сказала молодая мамаша с ребенком на руках.

Уже давно этот ребенок стремился слезть с ее рук и прямо отправиться к нам в дыру. И все время получал за это по попе. Однако своих усилий не оставлял.

– Были бы руки свободны, – мечтательно сказала эта молодая мамаша. – Ух, я бы уши им надрала... Устроили тут!

– Граждане! – сурово произнес я. – Неужели не понятно, что мы роем не сами, а по заданию? Здесь будет закладка памятника первопроходцам Красной Пресни. Для начала надо установить мемориальную плиту. В плите заложить капсулу. В капсуле будет лежать письмо от молодого поколения нашего двора к молодому поколению того двора, который здесь будет через пятьдесят лет. Дети ваших детей или их внуки должны достать эту капсулу и достроить памятникам первопроходцам.

Постепенно люди стали от нас отходить. Дети просились домой, старушки унесли свои табуретки. Остался только пенсионер в белой рубашке и черной шляпе.

– Мальчик, – сказал он, – а ты уверен, что вы удачно выбрали место? Не лучше ли было поставить мемориальную плиту где-нибудь в сквере, или, предположим, на площади?

– Нет, – сказал я. – Именно во дворе. По крайней мере, такое у нас задание.

– Спасибо вам за все, – сказал пенсионер и, сильно успокоенный, удалился.

Между тем солнце вдруг скрылось куда-то. Небо заволокло серым и противным налетом, от которого не последовало никакой прохлады, одна духота. Сильно захотелось есть и пить.

– Ну что, перекур? – сказал Колупаев. – Пойдем водички принесем. Заодно и хлеба. А то уже каторга какая-то получается, а не закладка памятника первопроходцам.

– Лева, а действительно, зачем мы ее роем? – вдруг пытливо посмотрел на меня Сурен. – Какая цель нашей работы? Будет ли от нее польза?

Колупаев начал было ему объяснять про ковбойский бар, мачту для пиратского флага, окоп и блиндаж, как вдруг замолк и смущенно закашлялся. Он смотрел на меня, пораженный моим молчанием и полностью отсутствующим видом. Лицо его сквозь трудовую испарину стало медленно наливаться багровым цветом заката.

...Ну что я мог им сказать?

Ну не мог же я им сказать то, что думал на самом деле?

Что дыра прекрасна и огромна сама по себе. Что стены ее уютны и прочны, асфальт надежен, глина мягка, песок бел и сыпуч, кирпич темен и загадочен... Что наш труд на благо двора объединил нас, таких, в сущности, разных, в одном трудовом порыве. Что памятник первопроходцам Красной Пресни, которые жили во времена первых асфальтов, когда вокруг еще цвели подсолнухи и какали козы – это не шутка, а моя заветная мечта. И что, наконец, мы с ними стояли уже по пояс в дыре, а ноги наши находились на уровне – страшно подумать – на уровне какого-нибудь тысяча девятьсот пятьдесят девятого года! Или даже еще раньше! Голова у меня даже слегка закружилась от понимания того, на какой исторической глубине стоят мои старые сандалии, и я хрипло сказал, повинуясь неожиданной интуиции:

– Смотрите. Он опять появился. Слиток белого металла.

Колупаев издал вопль и начал руками счищать слой за слоем. Сурен острой лопатой взрыхлял почву по бокам слитка.

– А если это золото? – прошептал Колупайшвили страшным голосом.

Сурен издал радостное бульканье и сказал, что побежит за отцом и братом, иначе нам одним не справиться.

Вскоре семья Сурена во главе с мамой в тапочках и фартуке взволнованно приблизилась к нам на безопасное расстояние.

– А это не бомба, Суренчик? – гортанно сказал мама. – Москву же бомбили во время войны, я знаю. Одна бомба запросто могла не разорваться. Такие случаи были, я знаю.

– Бомба была бы ржавая, – сказал отец. – Это явно не бомба.

– А ты уверен, что это слиток? – сказал брат Сурена в черных очках и с сигаретой. – Слиток не может быть такой большой.

Сурен гордо стукнул лопатой о металическую штуку, которая уже прилично высовывалась из земли, и раздался страшный звон.

– Ох! – сказала мама Сурена. – Ох, мне не нравятся эти ваши дела! Что скажет милиция, интересно мне знать? Вы роете московскую землю на глазах всего двора... Что скажут люди, в конце концов?

Отец Сурена, еще более мрачный, чем он сам, и очень небритый мужчина молча спрыгнул в нашу дыру и вытолкнул Колупянчика и меня одним движением короткой сильной руки.

– А черт его знает, – сказал он по-армянски. – Я не знаю, что это такое.

Но мы все почему-то поняли.

– Рыть опасно. Но и так бросать глупо. Чем черт не шутит, вдруг дети что-то нашли. Совершенно случайно. Так ведь бывает. А?