Том Роббинс - Натюрморт с дятлом

Дабы не нарушать композицию, ее образ на пачке был едва намечен: фигура богини скрыта в желтых и коричневых оттенках передней части туловища верблюда. Такое решение кажется очень оправданным, поскольку эта царица любви, дарительница фантазий и грез, звездная пастушка, целительница и нянька всего живого неизменно проявляет себя незаметными и таинственными способами. Как напоминание о том, что Царице Луне вечно угрожает Владыка Солнце (мы наблюдаем эту космическую драму каждый месяц, когда солнечный свет постепенно поглощает убывающую луну), желтогривый лев, распространенный древний символ Солнца, также был спрятан в очертаниях верблюда – выше и правее женской фигуры.

Этого было бы и достаточно, этого вполне хватало, чтобы сделать пачку «Кэмела» сосудом символической истины, беспрецедентным явлением последней четверти двадцатого века, настоящей лунной Библией – компактной, доступной и полной, как и положено в эпоху транзисторов. Но, войдя в азарт, Рыжебородые крепко ухватились за свой шедевр и не желали его бросать. Они дерзнули пойти еще дальше и послать из своего измерения в наше слово. Как тщательно они подобрали это слово!

Оно разрешает ответить «да» и позволяет сказать «нет».

Оно дает свободу свободным и снимает всякие обязательства с любви.

Оно распахивает окно после того, как захлопнется последняя дверь.

С ним связаны все приключения и авантюры на свете, вся радость, слава и смысл жизни.

Оно приводит в действие буксующий двигатель эволюции.

Оно свивает из шепотов и вздохов кокон для гусеницы.

Его произносят молекулы перед тем, как соединиться в цепочки.

Оно отделяет мертвое от живого.

Его не способно отразить ни одно зеркало.

В начале было слово, и слово это было:

Внизу, на первом этаже, и снаружи, и повсюду мир продолжал трещать, звенеть и болтаться в пространстве, как игральный автомат между бортами лодки. Миру не было дела до теории Ли-Шери. Там говорили о нефти и атомных электростанциях, обсуждали цены и зарплаты, набранные очки и жизнь знаменитостей, карьеры и болезни и тысячью неуклюжих и завуалированных способов пытались сказать о том, как удержать любовь. Миллионер скончался в постели секретарши. Селекционеры вывели квадратную дыню. В Беверли-Хиллз открылась дискотека для собак.

На берега Пьюджет-Саунд октябрь заявился, как отбивная из молодого барашка, обсыпанная золотистыми сухарями и слегка обжаренная в небольшом количестве небесной синевы. Некоторые ошибочно называли это время бабьим летом, но, с формальной точки зрения, бабьему лету должно предшествовать похолодание, а после внезапных апрельских морозов ни малейших признаков холода не наблюдалось. Скорее это было похоже на продолжение обычного лета. Лето раскручивалось и растягивалось, как змеи, которые, не получив сигнала к спячке, грелись на солнце в зарослях ежевики. Змеи, точно кожаные ремни без брюк, лишь на краткие мгновения выходили из затянувшейся блаженной неги, когда с ежевичного куста вдруг падала ягода – крупная, как голубиное яйцо, и черная, будто проклятие в это бесконечное лето.

Приторный запах гниющей ежевики поднимался под крышу дома на струях бриза, дующего с океана, в результате чего получалась безумная смесь сладкого и соленого ароматов, от которой поморщились бы самые закаленные носы. Но мансарда была плотно закрыта, и туда не проникал ни ягодный запах, ни похожее на жалобные крики динозавров кряканье диких уток – этой осенью они не торопились улетать на юг. В мансарде почему-то не было слышно даже рева спортивных трибун, приглушенное звучание которого обычно доносилось через два этажа из комнаты Макса, где стоял телевизор.

Если отсутствие дождя в октябре того года выглядело странным, то отсутствие эмоциональных комментариев футбольных матчей удивляло принцессу еще больше – так сильно, что несколько уик-эндов подряд она отрывала взор от пачки «Кэмела», чтобы поинтересоваться об этом у Хулиетты. Старая служанка, однако, совала Прекрасному Принцу мух и не могла или не хотела отвечать.

На самом деле король Макс по-прежнему проводил все свое время перед телевизором, правда, забывал его включать. На родине Фюрстенберг-Баркалона роялистское движение набирало сокрушительную мощь. Через месяц, самое большее через полтора, с хунтой будет покончено. Тридцать лет Макс тайно мечтал об этом, едва смея надеяться на восстановление монархии. Теперь эта тщедушная, хрупкая мечта была близка к осуществлению. Только вот сторонники монархии не желали видеть на троне Макса. Они имели на него зуб еще со времен его предыдущего правления, и их обида затянулась так же, как нынешнее квазилето. Вдобавок молодые революционные лидеры подозревали, что Макс скомпрометировал себя связью с ЦРУ. Предполагаемые контакты его супруги с Ватиканом также считались неприемлемыми. Страна хотела социалистическую монархию, вроде такой, как в Швеции или Дании, чуть-чуть левее Великобритании и значительно левее Макса. Его с радостью встретят на родине. Ему подарят летний дворец и парк на берегу озера. Он получит содержание, причем гораздо более щедрое, чем то, которое выплачивала ему Америка. Тилли, как и раньше, посвятит себя опере, а по выходным к Максу будут приезжать его старые приятели – они станут охотиться на куропаток и играть в карты. Но главой государства ему не быть.