Том Роббинс - Натюрморт с дятлом

И все-таки горошина под тюфяками и перинами давала о себе знать. Через самую пышную набивку она монотонно и назойливо – пиип-пиип-пиип – испускала саднящие душу сигналы: бедность, несправедливость, загрязнение окружающей среды, болезни, гонка вроруже-ний, половая и расовая дискриминация, перенаселенность – унылый ворох социальных бед, на вершине которого нежным принцессам не суждено обрести спокойный сон.

Горошина так извела Ли-Шери, что принцесса решила вернуться на симпозиум – к той цели, ради которой она, собственно, и прилетела на Мауи. Однако новости о дневном собрании в Баньян-парке, дошедшие до нее по «сарафанному радио», пробудили в принцессе самые непривлекательные черты ее рыжины. Судя по всему, микрофоны на сцене были захвачены намертво: сперва ими завладели феминистки из банды Монтаны Джуди, хором спевшие все тридцать восемь куплетов популярной баллады «Все мужики – насильники» (как ни странно, многие мужчины из публики им подпевали); затем к микрофонам прорвался Голубой Боб со своими друзьями – эти продекламировали длинный поэтический манифест под названием «Все люди гомосексуальны»; их сменил преподобный Букер Т. Килиманджаро: с Библией в одной руке и с мачете в другой он приступил к своим непосредственным обязанностям, а именно – прочел проповедь на тему «Пилат был грязным империалистом, Иисус был ниггером», сопровождая службу новомодными танцами в стиле диско. Тем временем семинар по использованию солнечной энергии заглох сам по себе, а лекция о препаратах, гарантирующих бессмертие, и вовсе не состоялась. По просьбе администрации тот самый йог, который пару дней назад показывал фокусы с паутиной, попытался было повлиять на непрошеных ораторов с помощью космической энергии и заставить их покинуть сцену, но дело кончилось тем, что его самого вытолкали взашей. Последний раз его видели ковыляющим через парк к палатке первой помощи. Его скрюченная поза, кажется, называлась «сломанная ключица». Ли-Шери была в бешенстве.

– Знаешь, что нам следовало бы сделать? Я говорю совершенно серьезно. Нужно взять последнюю шашку сам знаешь чего и просто-напросто выкурить этих тупоголовых хамов из парка. Все равно это уже не симпозиум, а банка с опарышами, так что мы можем с чистой совестью с этим покончить.

– Вот как? Ты хочешь сказать, я должен устроить взрыв только потому, что чего-то не одобряю? Кто я, по-твоему, такой – вандал, фашист или, может быть, гребаный критик?

– Черт, – сказала принцесса. – Нет, конечно. Ты – бунтарь. И я понемногу начинаю думать, что бунтарство – в том виде, в каком ты его исповедуешь, – напичкано правилами, как и все остальное.

Это был удар ниже пояса. Они сидели в ресторанчике «Блю Макс», на балконе второго этажа, и чтобы вытащить занозу брошенного ему обвинения, Бернарду захотелось немедленно достать из кармана последнюю шашку «сам знаешь чего», поджечь ее и швырнуть на улицу. Тем не менее он взял себя в руки и произнес:

– Твои знания о взрывчатке, очевидно, почерпнуты из мультфильмов о придурковатой живности со скотного двора и психопатических кошках-собаках, подсовывающих динамит друг другу под подушку. Боюсь, настоящая бомба не просто опалит твою шерстку, и во всем Голливуде не найдется аниматора, который заново соберет тебя в следующем кадре. Видишь ли, динамит – это не торт с кремом в лапах злобных котов и мстительных уток. И это не розыгрыш…

– Хорошо, хорошо. Не надо оправдываться. Как видно, на бунтарях лежит серьезная ответственность. Прямо как на генералах или судьях.

Это стало последней каплей. Бернард рванул смертоносный цилиндр из-под рубашки и сунул фитиль в пламя стоявшей на столике свечи, которое своим легким подрагиванием прилежно создавало образ романтического ресторана. Но Бернард не бросил шашку на улицу, а зажал в ладони и поднял над головой, точно факел в руке статуи Свободы. Ли-Шери, не мигая, смотрела на него, оцепенев от страха. Посетители «Блю Макса» в ужасе замерли. Официантка нашла в себе мужество завизжать. Серфингист нырнул за барную стойку. Фитиль потрескивал и рассыпал искры, подобно ярко прожитой жизни. «Вот как нужно гореть, – казалось, говорил он тугодумке-свече. – С блеском, самозабвенно, неуемно. Только так!» Фитиль спешил на свидание, он не мог задержаться и проверить, последует ли свечка его совету.

В последнюю секунду Бернард сунул фитиль себе в рот. От соприкосновения со слюной тот зашипел. Дятел зубами оторвал горящий кончик и вскрикнул: