Анатолий Гладилин - Тень всадника

Ведь предчувствовал, что попаду в цейтнот, и это послужило дополнительным поводом для ухода из Системы! Хватит оперативных игр и странствий, не тебе решать судьбы мира, вернись к себе самому - не буквально, буквально вернуться невозможно, - но ты был задуман как личность, которая впитала в себя идеи Монтескье и Руссо, ты был теоретиком.

Автоматная очередь в Париже через застекленную дверь напомнила библейскую истину: кто-то предполагает, а кто-то на самом деле располагает.

А потом появилась Дженни. И ты тоже кое-что предчувствовал...

Нет, так просто я ее не отдам. Что бы там ни было - увлечение, роман, перепад настроения - не важно, не хочу знать! - ты должен вести себя так, как вел под Эйлау свой полк на русскую стену штыков, а более безнадежной ситуации в твоей жизни не встречалось.

Рассмотрим хладнокровно диспозицию.

Госпитальный долг. Пусть он тебя не волнует. Как-нибудь выкрутишься, где-нибудь что-нибудь сдвинется. В крайнем случае купишь билет на самолет в Осло и отправишься к северным фиордам. Не бывало такого, чтобы женщины не получали от тебя денег. С какой стати традиция будет нарушена?

Дженни, Дженни, Дженничка... Сними розовые очки, вспомни все ее вольные или нечаянные исповеди. "Мы - поколение, совершившее сексуальную революцию". Она - современная девочка, ты у нее... десятый... тридцатый... сотый... по счету любовник (к черту арифметику!), у нее с ними сложился стереотип отношений. Она их неожиданно бросает (любовников, не отношения, впрочем, по логике - есть логика? - отношения тоже), и гордые мужчины ни хрена не понимают (ведь еще вчера клялась, божилась, любила!), ревнуют, причитают, хнычут, надоедают, преследуют ее... Раньше мужики уходили первыми, теперь первыми уходят женщины, - поветрие, мода изменилась, а мужики все еще не разобрались, не очухались!

По настороженной интонации ее голоса чувствуется, что она ждет подобного поведения и от тебя.

Сломай стереотип, и все встанет на место.

Повторяй себе: нет ничего отвратительнее влюбленного старикашки, лепечущего жалкие слова. Ты профессор и по великой милости разрешаешь своей студентке быть с тобой на "ты".

...Но, как студент к экзамену, я готовился к каждому телефонному звонку в Лос-Анджелес. Следил за тем, чтоб мой голос был бодр и весел, старался ее рассмешить какой-нибудь заранее придуманной байкой. И когда это удавалось, удавалось! - я говорил: "Целую тебя, моя девочка" - и вешал трубку.

* * *

Особенно тяжело ранним утром. Просыпаешься совершенно беззащитный, не успев облачиться в дневную броню. И сразу как током бьет: "Нет Дженни!"

Недаром изощренные палачи казнят приговоренных к смерти на рассвете.

И мне, чтобы справиться с болью, надо было тут же вскакивать и мчаться куда-то по неотложным делам (чаще всего иллюзорным) или, наоборот, продолжать валяться в постели, постепенно погружаясь в сладкий поток химерических планов, в апофеозе которых я вручал Дженни чек на шесть миллионов долларов (почему шесть? а почему нет? какая, в сущности, разница...) или приносил примерно такую же сумму в наволочке наличными (причем всерьез размышлял, поместятся ли банкноты в наволочку), а потом с непроницаемой рожей удалялся, даже не прикоснувшись к руке моей девочки.

Слабо?

Мною овладела идефикс: сделать Дженни подарок, ведь, кроме цветов, я ей ничего не дарил. Подарок - "Мерседес-500", "БМВ-328i", дом на Беверли-Хиллз получай, пожалуйста, ключи, а я отваливаю и ни на что не претендую. Естественно, подразумевалось, мол, дальше посмотрим. Но дальше смотреть было неинтересно (честное слово!), я категорически себе запрещал (и это удавалось) воображать какие-либо постельные сцены. Бредовые фантазии с наволочкой, набитой банковскими пачками зеленых бумажек, служили мне чем-то вроде пуленепробиваемого жилета, и когда я его на себя натягивал, то с легким сердцем и чувством исполненного долга топал в национальную библиотеку.

В "Мемуарах" Талейрана (том III) обнаружил такое место:

"Осенью 1828 года по какой-то надобности я оказался в Брюгге (пропускаю описание красот этой северной Венеции) и там случайно встретился с одним любопытным человеком. Мне его представили как шведского аристократа (не помню имени), выправка и манеры вполне тому соответствовали, более того, угадывалась военная биография. Впрочем, как только он произнес несколько фраз - беседовали по-французски, - я понял, что этот швед парижской закваски, вырос на парижских дрожжах. Неудивительно. По Европе тогда бродило множество авантюристов, осколков Великой империи. Ведь Император в благом расположении духа мановением руки чеканил в больших количествах "фонов", графов, баронов - поди теперь проверь, кто из них подлинный, кто фальшивый.