Дэниел Уоллес - Арбузный король

— Нет, я сам туда поеду, — сказал он. — Сегодня же я привезу сюда мою дочь.

Вот каким он был, твой дед. Он не задумался ни на секунду, предпринимая эту поездку в самый канун Рождества. Он уже стоял в дверях, когда я спросила:

— Да вы хоть знаете, где находится Эшленд?

Он сказал, что знает. И я сказала:

— Подождите, я объясню, как найти ее дом.

Но, по его словам, он знал и это. Он сказал, что с той поры прошло много времени, но он сумеет найти нужный дом.

Той же ночью он возвратился один. Люси умерла, исчезла — исчезла в буквальном смысле, потому что никто не смог сообщить ему, кто и куда увез ее тело. Он перевернул вверх дном весь дом в поисках хоть какого-то намека, но нашел лишь ее браслет на столике у изголовья кровати. Он привез этот браслет и положил передо мной на стол, предлагая взглянуть. Прицепленные к нему амулеты были в разное время подарены им самим — все, за исключением одного: серебряного ключика с надписью «К моему сердцу». «Это, должно быть, от него», — сказал Эдмунд, и я поняла, о ком он говорит.

Что ж, случилось то, что случилось. Я не помню, просил ли Эдмунд меня остаться в его доме; я просто осталась, и все. Он ведь не мог сам заниматься тобой и одновременно делать свою работу, то есть продавать недвижимость. Я поселилась в комнате для гостей; там же была поставлена и твоя колыбель. Со временем я была повышена в статусе с перемещением в кровать хозяина. В этом есть своя логика. Я думаю, при желании семью можно создать из любого подручного материала. Вот мы и подвернулись под руки друг другу. Он не считался моим мужем, а я его женой, но воспринималось это именно так. Я не была твоей матерью, а он — твоим отцом, но и это воспринималось именно так, и никак иначе, хотя при обращении друг к другу мы всегда пользовались собственными именами: Анна, Эдмунд, Томас.

Нам приходилось нелегко, особенно Эдмунду, в короткий срок понесшему такие утраты. Если бы не ты — смеющийся, плачущий, вечно чего-то требующий: еды, питья, смены пеленок, — он мог бы с головой уйти в свое горе и уже никогда не выбраться на поверхность. Ты был его утехой и радостью, но в то же время ты был сыном Люси, которая умерла, и, глядя на тебя, он сразу вспоминал о ней, особенно поначалу. Впоследствии, когда время притупило боль, а образ Люси в нашей памяти стал менее ярким и отчетливым, я стала задумываться о том, что и как он расскажет тебе о твоей маме и о нас. Я спрашивала его об этом неоднократно.

— Я намерен рассказать ему все, — каждый раз отвечал он.

— Когда? — интересовалась я.

— Когда он повзрослеет.

Похоже, ты так и не успел достаточно повзрослеть в его глазах. Но он, безусловно, хотел, чтобы ты узнал всю правду, а это желание было для него нехарактерно. Я в жизни не встречала большего фантазера, чем Эдмунд. Вот уж кто был мастер сочинять истории! Этим он напоминал мне кое-кого из стариков в моих родных местах. Спору нет, фантазия придавала ему обаяния. Однако вызвано это было в первую очередь его неспособностью принять правду собственной жизни, связанную с очень тяжелыми воспоминаниями. Я немного психолог, то есть я являюсь психологом примерно в той же мере, в какой Эл Спигл является врачом. Я умею быть убедительной. Но мне потребовалось немало времени, чтобы научиться обуздывать его воображение. Это заняло годы. Но и теперь я не могу решительно утверждать, что это мне удалось. Время от времени он выдавал сказки про то, как Люси под другим именем поступила в труппу бродячего цирка, или как она сбежала на Кубу, или еще что-нибудь в том же духе. Однажды субботним вечером — ты знаешь, какими тоскливыми бывают порой субботние вечера, — мы с Эдмундом валялись на диване, совершенно измотанные и опустошенные. Тебе тогда было семь лет. В те дни у нас все не ладилось: ты чем-то болел, у Эдмунда вышла заминка с продажей очередного дома, а тут еще зарядил дождь. Лил дождь, но при этом светило солнце, пробиваясь сквозь разрывы в тучах, и он вдруг сказал:

— Где-то смеется мартышка.

— Что такое? — встрепенулась я.

Он повторил:

— Где-то смеется мартышка. Это значит…

— Я знаю, что это значит, — сказала я. — Так люди говорят о слепом дождике.

— Верно.

— Я ни от кого не слышала этих слов за пределами моего города.

— То есть Эшленда.

Я кивнула, и мы переглянулись, как случается с людьми в подобных ситуациях. К тому времени я отрастила длинные волосы, а он потерял большую часть своих. Он носил очки в стиле Бенджамина Франклина и козлиную бородку, что делало его похожим на психоаналитика. Однако он был риелтором. В жизни не видела человека, чей род занятий так не соответствовал бы его внешности.