Ирвин Шоу - Растревоженный эфир

— Я с этим категорически не согласен, — возразил Арчер. Он понимал, что старика ему не переубедить, но хотел погасить всплеск его ярости. — Я не звонил вам домой или на работу. Я не подбивал глаз вашему сыну. Я не отменял никаких заказов. Люди сейчас усталые, взволнованные, испуганные, отсюда и тяга к насилию. Моей вины в этом нет.

— А я говорю, что это ваша работа, Арчер, — не уступал старик, — сколько бы вы ни произнесли речей о положении в мире. Да и не хочу я больше слушать ваши речи. И так выслушал на одну больше, чем следовало, и теперь приходится поджимать хвост. Вы сделали то, чего никому не удавалось за последние сорок лет. Вы мне солгали, вы прикинулись, что заботитесь о моих интересах, вы скрыли от меня важную информацию, вы цинично сыграли на моих чувствах, но теперь вам за все это придется заплатить.

— Я вам не лгал. — Арчер почувствовал, как в нем закипает злость, и попытался пригасить ее. — И ничего от вас не скрывал.

Сандлер зловеще рассмеялся.

— Разве не вы гарантировали мне, что человек, с которым вы дружили пятнадцать лет, не коммунист?

— Гарантировал. Но…

Сандлер наклонился, поднял с пола одну из газет. Швырнул ее Арчеру. Газета рассыпалась на листы.

— Прочтите вот это. — Арчер не стал нагибаться за газетой. — Протяните руку и прочтите, что написано о вашем друге.

— Читать мне не обязательно. Я уже все знаю.

— Ну вот, — взревел Сандлер, — теперь вы говорите, что все знаете! И вы этого не знали, когда ехали в Филадельфию? Вы ничего не знали о человеке, с которым пятнадцать лет жили душа в душу?

— Я не знал, что он коммунист.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — Он подождал ответа, но Арчер промолчал. — А теперь, — Сандлер сбавил тон, но в голосе по-прежнему звучали ледяные нотки, — что вы знаете о нем теперь?

— Я знаю то, что слышал на вчерашнем собрании.

— Ага. — Сандлер кивнул, словно решил прислушаться к голосу разума. — И я полагаю, о Барбанте вы тоже знаете только то, что слышали на вчерашнем собрании. Я про приятеля вашей дочери. Вы, конечно же, не имели понятия, что человек, который писал сценарии вашей программы, — закоренелый атеист.

Арчер вздохнул:

— Это-то тут при чем? В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей.

— «В нашей программе мы никогда не задевали религиозные чувства слушателей», — фальцетом передразнил его Сандлер. — Как мило с вашей стороны. Как тактично. Послушайте, Арчер, мои соседи — набожные люди. Я сам верю в Бога. Я верю в то, что люди должны ходить в церковь и защищать свою религию. Я президент моей синагоги. Я председатель пяти или шести межконфессиональных благотворительных фондов. Я каждую неделю встречаюсь со священниками, раввинами и пасторами. И что прикажете мне делать на следующей неделе, когда я вновь должен буду выступать перед ними? Как мне объяснить им, что я платил семьсот долларов в неделю человеку, который хотел их всех уничтожить? А что, по-вашему, скажут по этому поводу антисемиты?

Теперь еще и это, обреченно подумал Арчер.

— Что вы пытаетесь со мной сделать?! — кричал Сандлер, голос его, на удивление молодой и сильный, переполняла ненависть. — Чем я так насолил вам? За что вы втянули меня в такую передрягу? — Сандлер встал, подошел к Арчеру, навис над ним, словно собрался его ударить. Он тяжело дышал, лицо его побагровело, и Арчер даже испугался, не хватит ли старика удар. Он с любопытством всмотрелся в Сандлера, гадая, попытается тот ударить его или нет.

— Ладно. — Сандлер медленно повернулся и направился к столу Хатта. Казалось, на него навалилась усталость и он вдруг осознал, что уже далеко не молод, поднялся в пять утра и успел проехать девяносто миль. — Какой смысл говорить с вами? — Сандлер прислонился к столу, уставился на режиссера. Смотрел на него и Хатт, молчаливый, с застывшим лицом-маской. — Вы проиграли, Арчер. Я окончательно убедился, что доверять вам нельзя, и вы заплатите за содеянное. Программа закрыта. С этой самой минуты, Хатт.

— Да, сэр, — кивнул Хатт.

— Рекламу будем давать только в журналы, — продолжал Сандлер. — Если останется что рекламировать. Когда заканчивается контракт Арчера?

— Через семь недель, — без запинки ответил Хатт.

— Ничего ему не платите. Пусть подает в суд. Если придется, мы дойдем до Верховного суда. Но сейчас он не получит от нас ни цента.

— Да, сэр. — Хатт взял со стола синий карандаш, начал разглядывать его.

— Это все. — Сандлер тяжело вздохнул. — Мне пора. У меня встреча в Филадельфии.