Трейси Шевалье - Падшие ангелы

Мне ужасно хотелось пить.

Я знала, что Мод в конце концов заговорит и задаст тот вопрос, который должно было задать и которого я страшилась.

— Лавиния, — сказала она наконец, — а где Айви Мей?

Впервые за весь этот день я начала плакать.

— Не знаю.

Мамочка сидела всего через два дерева от нас. Но нашли мы ее, только когда митинг закончился.

Искать кого-либо, пока произносились речи и толпа стояла плотной стеной, было бессмысленно. Лавиния пребывала в отчаянии, но я знала, что Айви Мей — разумная девочка. Может, она и мало говорит, но все слышит и наверняка знает, что мы должны встретиться с мамочкой у пятой трибуны после «Великого крика», уж не знаю, что у них так называлось.

Это то, о чем я не переставала твердить себе и что повторяла Лавинии, когда она была в состоянии слушать. В конечном счете она положила голову мне на колени и уснула. Как это на нее похоже: уснуть в такой драматический момент. Она любит мелодраму, настоящая же драма для нее скукотища. Я нервничала, ожидая, когда кончатся речи и проснется Лавиния.

Наконец раздался звук горна. Когда горн прозвучал во второй раз, Лавиния села. Лицо у нее было красное и помятое.

— Который час? — спросила она, зевая.

— Не знаю точно. Около пяти, я думаю.

Толпа вдалеке махала руками и весело кричала. Горн прозвучал еще раз. Звук голосов, слившийся в единый крик, нарастал, словно симфонический оркестр, начинающий играть крещендо. Это было похоже на что-то вроде «Красим вещи». И только на третий раз я поняла, что они кричат: «Голоса женщинам!» Последний крик прозвучал как удар грома, а последовавшие за ним смех и одобрительные восклицания напоминали хлынувший из туч дождь.

Потом толпа внезапно начала разделяться и потекла в нашу сторону. Я оглядывала лица людей, проходивших мимо нас, — нет ли среди них знакомых. Я увидела Юнис, которая пронеслась мимо с одиноким транспарантом и древком. Она нас не заметила, а мы не попытались ее остановить.

— Нужно идти к трибуне номер пять, — сказала я. — Там непременно кто-нибудь будет.

Мы взялись за руки и начали продвигаться сквозь толпу, что было нелегко, поскольку все шли в противоположную сторону. Повсюду были видны усталые лица: дети, просящие пить, нетерпеливые женщины, озабоченные мужчины, не знающие, как им добраться до дома в такой толпе. Теперь, когда люди больше не двигались организованными колоннами, на улицах, примыкающих к Гайд-парку, должно быть, воцарится хаос, они будут заполнены людьми, кебами и битком набитыми омнибусами. Чтобы добраться до дома, понадобится не один час.

Наконец мы оказались у трибуны, которая, по моим представлениям, должна была иметь пятый номер, но транспарант с этой цифрой уже сняли. Миссис Панкхерст и другие женщины сошли с повозки, и теперь мужчина впрягал в нее лошадь.

— Они увозят трибуну! — воскликнула я. — Как же мы теперь найдем мамочку?

— Вон Каролина Блэк, — сказала Лавиния, дернув меня за рукав. — Что это на ней такое надето?

Каролина Блэк переминалась с ноги на ногу — на ней все еще были доспехи Жанны д'Арк. Белое перо на шлеме покачивалось вверх-вниз в такт ее движениям. Вид у нее был очень мрачный, а когда я увидела, что она одна, к горлу у меня подступила тошнота.

— Вот вы где! — воскликнула она на этот раз без своей обычной милой улыбки. — Где вы были? Я вас повсюду ищу!

— А где мамочка?

Каролина Блэк смотрела на меня так, словно едва сдерживала слезы.

— Твоя мама… с ней произошло несчастье.

— Что случилось?

— Все шло так хорошо, что даже и представить себе трудно. — Каролина Блэк покачала головой. — Все было замечательно, нас поддерживали наши товарищи и зрители. И лошадь была такой послушной, такой мягкой — ехать на ней одно удовольствие. Вот только…

— Что случилось? Где она? — Я не могла произнести больше ничего — срывалась на крик.

— В толпе у Оксфорд-стрит кто-то запустил фейерверк. Лошадь испугалась, а Китти в тот момент стояла перед ней — рассматривала мой транспарант, уж не знаю зачем. Лошадь встала на дыбы — я сама едва удержалась в седле. А опускаясь, лошадь ударила Китти копытом в грудь.

— И где она теперь?

— Упрямица — она непременно хотела идти дальше, вести лошадь, будто ничего не случилось. Сказала, с ней все в порядке, только дышать трудно. И я сдуру ей разрешила. Потом она не хотела уходить, пока произносят речи, — сказала, что должна быть здесь и встретить вас, когда все кончится.