Трейси Шевалье - Падшие ангелы

Папочка нахмурился.

— Что такое? Что случилось?

Я так смутилась, что даже не знала, что ответить.

— Это что-то… я должна поговорить об этом с мамочкой. — И тут же я пожалела — нужно было просто сказать, что у меня болит живот. Врать у меня плохо получается.

— Почему… — Папочка замолчал на полуслове. Думаю, он догадался. По крайней мере, вопросов больше не задавал. — Я тебя провожу, — сказал он, потянувшись к гайке, закреплявшей телескоп на треноге.

— Я сама дойду. Тут недалеко, а ты ведь не хочешь устанавливать все заново.

— Да нет, я тебя обязательно провожу. Я не допущу, чтобы моя дочь одна ходила вечером по Хиту.

Я хотела ему сказать, что, с тех пор как мамочка занялась всякими делами с суфражистками, я повсюду начала ходить одна — на кладбище, до самого Виллиджа, даже через Хит в Хэмпстед. Иногда со мной была Лавиния, но она побаивалась уходить далеко. Правда, сейчас было не время говорить папочке такие вещи. И потом, он не знал, как сильно мамочка втянулась во все эти дела — она говорила о суфражистском движении со всеми, кроме него, и по большей части работала в СПСЖ днем, а если по вечерам, то когда папочка был занят. А он, наверное, думал, что она, как прежде, целыми днями сидит дома или занимается садом.

Мы собирались молча. Я была рада, что папочка не видит моего лица, потому что оно стало пунцовым. Я шла за ним вниз по холму, замедляя шаг, когда боль становилась слишком сильной. Папочка, казалось, ничего не замечал, он продолжал идти вниз по дорожке, словно все было в порядке. Когда могла, я догоняла его и шла рядом.

Мы дошли до конца Хита, где из паба на улицу со своими кружками высыпали люди.

— Пап, я отсюда сама дойду, — сказала я. — Тут уже недалеко, и на улице много людей. Со мной все будет в порядке.

— Чепуха. — Папочка шел к дому, не останавливаясь.

Когда мы добрались, он отпер дверь. На столике в коридоре горела лампа. Папочка откашлялся.

— Твоя мать отправилась посетить заболевшую подругу, но Дженни тебе поможет.

— Хорошо. — Я стояла спиной к стене, чтобы не было видно пятен на платье, если они там есть. Я бы умерла со стыда, если бы папочка их увидел.

— Ну, хорошо. — Папочка повернулся к двери, но задержался на секунду. — Ты уверена, что все будет хорошо?

— Да.

Когда дверь за ним закрылась, я застонала. Мои бедра изнутри были липкие и опрелые. Хотелось прилечь. Но прежде всего мне требовалась помощь. Я зажгла свечу и пошла вверх по лестнице, помедлив немного около мамочкиной дневной гостиной, — может, она все-таки дома. Она бы тогда подняла голову и сказала, как делает это обычно: «Эй, привет. Ну, какие божественные виды вам там открылись?»

Я открыла дверь. Мамочки там, конечно, не было. Иногда мне казалось, что это больше не мамочкина комната, а суфражистская. Прежние мамочкины вещи (желтая шелковая шаль на диване, рояль с вазой сушеных цветов на нем, гравюры растений) все еще оставались здесь. Но в глаза бросалось совсем другое — наброшенный на диван незаконченный транспарант со словами ДЕЛА, А НЕ СЛОВА, пачка брошюр СПСЖ на рояле, альбом для газетных вырезок на столе, вырезки из газет, письма, фотографии, лежавшие рядом с ножницами и клеем, коробочка с мелками, афишки, листы бумаги со списками. Папочка сюда никогда не заходил. А если бы зашел, то сильно бы удивился.

Я закрыла дверь, поднялась по лестнице к комнате Дженни, постучала.

— Дженни? — позвала я.

Сначала никто не ответил, но, когда я постучала еще раз, оттуда донеслось что-то вроде мычания, а потом Дженни открыла дверь — она смотрела на меня, сощурившись, на щеке, в том месте, где она лежала на подушке, краснело пятно. На ней была длинная ночная рубашка.

— Что случилось, мисс Мод? — пробормотала она, потирая лицо.

Я уставилась на толстые, желтые ногти на пальцах ее босых ног.

— Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста, — прошептала я.

— Это не может подождать до утра? Я, понимаете, спала. Мне ведь приходится вставать раньше, чем всем вам.

— Извини. У меня начались… месячные, и я не знаю, что делать.

— Что?

Я повторила сказанное и снова покраснела.

— Боже мой, месячные, — пробормотала Дженни. Она смерила меня взглядом. — Ну и ну, мисс Мод, в двенадцать-то лет — рановато. У вас еще и сисек-то не видать!

— Не такая уж я маленькая. Мне будет тринадцать — через восемь месяцев. — Я поняла, как глупо это прозвучало, и расплакалась.

Дженни распахнула дверь.

— Ну-ну, тут плакать нечего. — Она обняла меня за плечи. — Заходите-ка — если будете стоять там и рыдать, так оно все и останется.