Татьяна Соломатина - Психоз

– …И мне давно знакома и даже приятная ваша эта игрушечная колючесть. Вы как ребёнок. Это так мило.

– Курящий, пьющий и язвящий ребёнок. Постаревшая Лолита. Так любимый всеми взрослыми дядями типаж. Ладно… Ресторан так ресторан. Я устала нести чушь. Мне лень сегодня выманивать вашего беса. Кстати, почему вы не задаёте никаких вопросов о психопате, с которым я живу? Вас это не волнует?

– Волнует.

– Уже? А-а-а… понимаю. Это вас волнует из вежливости.

– Сашенька, просто ужин, хорошо? – Ах, как же он был мил.

– Хорошо.

Ресторан, понятное дело, был пафоснее некуда. Сергей Валентинович, как ни странно, оказался весьма уютным дядькой – не выделывался, не рисовался, как большинство мужчин с деньгами. Он просто был тут как рыба в воде. Сашка отчего-то набралась куда больше обычного и наврала ему о себе с три короба. Сказала, что психопата выдумала. На самом деле она – одинокая девушка в поисках любви. Он внимательно слушал, прикасался к ручке, поправлял выбившуюся прядь волос и взирал с восхищением, не позволяя и намёка на что-то большее. А затем отвёз её к месту проживания – в Вовкину квартирку. Она просто назвала адрес. Никаких комментариев. Ни одного вопроса. Просто проводил до двери, как настоящий джентльмен. И Сашка пригласила его зайти. Потому что за соседской дверью раздалось характерное шуршание, а обнародование здоровенного мужика в слишком дорогом для этих эмпирей пальто никоим образом не входило в Сашкины планы. Точнее – в отголоски инстинкта самосохранения. Пока Сашка принимала душ, чтобы хоть как-то вернуть себе объективное восприятие реальности, он варил на кухне кофе.

«Что ты делаешь?! Что здесь делает этот мужик? Если сейчас сюда заявится просто Вова – это будет… Это будет оч-чень нехорошо! Какой, к чертям, инстинкт самосохранения?! Идиотка!»

Сашка вышла из душа, глупо хихикая. К концу оживляющей водной процедуры ей уже было интересно, насколько именно будет нехорошо, если сейчас сюда заявится просто Вова.

«Приводить нового кавалера в место жительства, принадлежащее любовнику, – это сюжет, достойный Кафки!.. Нет, у Кафки смелости бы не хватило. Привести. Метафоры и прочие иносказания – это для письменных червей, безумствующих на бумаге. Свист на тему – для Пруста. Ироничная ухмылка с вечным привкусом сладкого страдания – для Саган. А вот под крышу сантехника Васи привести дворника Петю – это да! Лёгкий кулачный бой, переходящий в кровавую поножовщину. Или в застолье – как пойдёт. Смотря чего достойна жена сантехника. Точнее – насколько хитра…»

– Это будет нехорошо на миллион долларов! – радостно известила она скромно сидящего на сосновой табуретке Сергея Валентиновича.

– Что именно, Сашенька? – он встал и позволил себе обнять её за талию. Впервые за весь вечер, исполненный открывания дверей и отодвигания стульев. Аккуратно так. Пробуя границы дозволенного.

– Помните анекдот? «Ты так и будешь верить своим блядским глазам, а не собственной жене?!» – В глазах самца плескалось недоумение вкупе с предвкушением. – А, ничего! Не обращайте внимания. Это я так! – Сашка отстранилась. Хотя в его руках было приятно.

«В мужских руках всегда приятнее, чем вне их. Ничего личного!»

– Будем пить кофе?

Он согласно кивнул.

– А пока мы его пьём, вы мне расскажете, что такое миллион.

– Миллион чего, Сашенька? – Сергей Валентинович покорно вернулся на сосновую табуретку.

– Например, миллион долларов. Или миллион дней.

Про миллионы он рассказывал интересно.

Сашка заворожено слушала, как он оперирует цифрами безо всяких столбиков и калькуляторов. Она никогда не была сильна в устной арифметике. Да и в письменной, честно говоря, тоже.

После он обнял её ещё раз, и, не чувствуя себя никому и ничем обязанной, она согласно прильнула в ответ. Они завалились на круглую кровать, благо до неё была лишь пара шагов.

Минуты через две всё уже закончилось. Для дяди Серёжи. Для Сашки, собственно, даже и начаться ничего не успело.

Она расхохоталась.

Он молча привёл себя в порядок и поцеловал ей руку.

Она проводила его до дверей. Всё так же безудержно хохоча.

Крупный бес среднего возраста имел очень обиженный вид и нервно бил хвостом, хотя лицо пытался сохранить изо всех сил.

Зато спала она глубоко и безмятежно пять часов подряд.

И без снов.

«Что это было вчера?! Забудь. Больше ты его не увидишь. И не услышишь. Ты оскорбила его в самых главных мужских чувствах, назвав преждевременную эякуляцию именно тем, чем женщинам недозволенно её называть – своим именем. Страшное преступление на гендерных фронтах! Карается обструкцией и остракизмом в одном флаконе…»