Карина Шаинян - Долгий путь на Бимини

Совсем рядом кто-то хмыкнул иронично и одобрительно, и Элли подобралась, оглядываясь. «Анхельо?» – тихо окликнула она; прикрыла рот ладонью и испуганно округлила глаза, поняв, что голос прозвучал в ее голове. Топнула ногой, сердясь на свою слабость, и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Старательно хмурясь, она тихо двинулась вверх по улице.

Откуда-то издали, из-за спины уже давно раздавались тяжелые шаги, но Элли только теперь обратила на них внимание: прохожий постепенно нагонял. Туман запах отсыревшим порохом, и Элли стало не по себе. Она обернулась, вытянула шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, и заспешила дальше, готовая сорваться на бег. Но как она ни торопилась, шаги за спиной не отставали – невидимый во мгле, кто-то упорно шел за ней.

Не выдержав молчаливого преследования, Элли побежала. Улочка становилась все круче, сжимаемая глухими стенами, – эхо мячиком отскакивало от них, и начинало казаться, что топот доносится со всех сторон. Из последних сил Элли рванулась вперед и застонала от отчаяния: улица обернулась тупиком; девушка едва успела выставить руки, чтобы не налететь на высокую кирпичную ограду.

Задыхаясь от ужаса, Элли развернулась, готовая встретить того, кто выйдет из тумана, лицом к лицу. Вжалась спиной в стену, судорожно ощупывая кирпичную кладку – найти хоть один зазор, один-единственный расшатанный обломок – но ограда, такая шершавая на вид, была монолитна. Шаги становились все ближе. Элли извернулась, и, не наклоняясь, не спуская глаз со сгущающейся в тумане тени, стянула с ноги кроссовок, на секунду горько пожалев о том, что не носит туфли на высоком, остром, твердом каблуке.

Тень приблизилась, обрела очертания. Элли ничуть не удивилась, узнав угловатый силуэт смотрителя музея. Он нашел ее в доме Герберта – и теперь настиг вновь, и нет спасения. Элли уже чувствовала отдающее металлом дыхание. Гай протянул руку; белесая губа приподнялась, обнажив зубы.

Элли завизжала и обрушила кроссовок на голову мертвеца, а потом – еще и еще. Уже не способная кричать и звать на помощь, она лишь сипло скрипела и лупила тесную темноту, заходясь от ужаса.

Доктор Анхельо Карререс сидел, откинувшись на спинку тяжелого резного кресла – глаза прикрыты, уголки рта опущены. Он был неподвижен, и могло показаться, что доктор дремлет, если бы его пальцы не поворачивали тускло отблескивающую монету, – одну из тех, которыми он иногда расплачивался вместо обычных денег без всякой видимой логики и смысла. Существа в лампе-колбе мягко мерцали, отражаясь вспышками в круглых стеклах очков. Карререс ждал.

Темноту за окном уже не нарушал ни один огонек, когда с тупиковой улицы, проходящей позади дома, донесся пронзительный крик. Карререс склонил голову набок, подался вперед, готовый вскочить, но звук не повторился. Доктор удовлетворенно кивнул, неторопливо выбил трубку и пошел в спальню.

Здесь до сих пор пахло пролитым вином. Карререс поставил перевернутый бокал, неторопливо расправил сбитую в жгут простынь. Вдруг вспомнилось, как однажды на бриг залетела колибри, случайно унесенная ураганом в открытое море. Одурело пометавшись по палубе, птица нырнула в открытый трюм – в тот угол, где во время шторма раскололся плохо закрепленный ящик, вывалив нелепые дикарские сокровища.

Первый солнечный луч скользил по бусам, – единственный яркий мазок в гнилом трюмном сумраке, – и колибри сразу метнулась к этому оазису красок среди дерева, смолы и пеньки. Карререс мог бы дотянуться и накрыть ее ладонью, если бы не цепь, прикрепленная к кандалам. Ему оставалось лишь смотреть, как крошечная птица бьется об разноцветное твердое стекло, раня хрупкий клюв. Карререс на секунду прикрыл глаза, а когда открыл вновь – рядом со скованными руками металась юркая корабельная крыса с пригоршней грязных перьев в зубах, и на палубе кричали про землю…

Заснуть сегодня не удастся. Стоило закрыть глаза, как в темноте вспыхивало изумрудное облачко в рубиновых брызгах. Карререс вытянул с полки первое издание «Романсеро», открыл. Фронтиспис пересекала полная скрытой обиды дарственная надпись, сделанная неверным пером слепца. Неудача, какая неудача! А ведь казалось, что судьба наконец повернулась лицом, когда доктора, в то время – известного в Париже специалиста по нервным болезням, позвали к прикованному к постели поэту. С тех пор, как лаборатория Карререса была погребена под развалинами Клоксвилльской тюрьмы, в душе доктора впервые шевельнулась надежда.