Карина Шаинян - Долгий путь на Бимини

Элли опрометью бросилась на кухню и задергала створку окна. Защелка никак не поддавалась; вскочив на подоконник, Элли потянулась к приоткрытой форточке и вдруг сообразила, что будь это Клаус, он давно уже ворвался бы в дом. Она прислушалась к неразборчивым голосам в прихожей. «Не могу один, извини…» – бубнил ночной гость. «Да вы что, сговорились сегодня?» – жалобный вскрик Герберта. «Извини, что так поздно… не помешаю… просто посижу, ты ложись… холодно очень, боюсь…». Голос был прерывистый, невнятный. Похоже, кто-то из приятелей надрался, усмехнулась Элли и медленно спустилась на пол.

– Да заходи уже, – сказал Герберт, входя на кухню. – Мы тут… Элли?

Элли кивнула так осторожно, словно боялась, что от малейшего движения задавленный, скомканный крик расправится, как пружина, и, разрывая легкие, вырвется из горла. Удары крови в ушах звучали гулко, как огромный барабан. «Ну же… у тебя получится!» – с яростным напряжением сказал в голове Карререс, и сильно запахло порохом. Гай улыбнулся половиной лица, подмигнул, и Элли с шумом втянула в себя воздух.

– Что это с вами? – растерянно спросил Герберт, переводя взгляд с синюшно-бледного, нелепо скособочившегося Гая на бескровное от ужаса лицо Элли. Гай покачал головой – ничего, все в порядке, – и вдруг, немыслимо изогнувшись, передернулся всем телом.

– Знобит, – пояснил он, и Герберт изо всех сил вцепился в соломинку здравого смысла.

– Да ты простыл, наверное. Тебе нужно согреться, – сипло пробормотал он, едва шевеля губами, и потянулся к чайнику.

– Согреться? – Гай неловко потоптался на месте, будто не понимая, что нужно делать. Вдруг его глаза закатились, по телу снова прошла крупная дрожь. Он судорожно забрал в кулак свитер, комкая заскорузлую, изорванную ткань. – Согреться!

Все еще стягивая дыру на груди, он схватил одну из забытых свечей. Не веря своим глазам, Герберт и Элли смотрели, как Гай хлебает из стакана-подсвечника расплавленный воск, не обращая внимания на суматошно бьющееся у самых ресниц пламя. Сделав последний глоток, Гай облизнул покрывшиеся парафиновой коростой губы. Провел ладонью по лицу, погасив тлеющую бровь, озадаченно взглянул на испачканную пеплом ладонь, снова провел по глазам, стряхивая подпаленные волоски.

– Черт! – испуганно вскрикнул он. – Я обжегся!

И тут Элли засмеялась. Она взвизгивала и всхлипывала, топала, трясла головой, пыталась остановиться и вновь начинала давиться хохотом. Глядя на нее, Герберт неуверенно улыбнулся, а потом нахмурился.

– Да вы меня разыграли!

Элли икнула, вытерла глаза и снова прыснула. Вытянула трубочкой губы, стараясь придать лицу серьезное выражение.

– Ничего себе шутка, а? – протянула она.

Герберт с досадой пожал плечами.

– Совершенно дурацкая, – сказал он. – Гай, надеюсь, ты проводишь Элли до дома.

– Но…

– Элли, я спать хочу. Завтра позвоню.

Ни говоря больше ни слова, он заперся в ванной и стоял там, пока не услышал, как хлопнула дверь на улицу. Только тогда он включил воду и принялся медленно, тщательно чистить зубы. Думать о случившемся совершенно не хотелось. «Розыгрыш, – бормотал он, – как она хохотала, это розыгрыш. Нашли время». Спроси его кто-нибудь, в чем заключается соль шутки – Герберт не смог бы ответить.

Сквозь шум воды снова послышался скрип двери. Герберт завернул кран и прислушался. В квартире было тихо, но он вдруг понял, что ему страшно выйти из ванной – он боялся обнаружить, что Гай и Элли не ушли, а зачем-то ждут его. На лбу выступили капельки пота.

Глубоко вдохнув, Герберт резким толчком распахнул дверь и стремительно вылетел в комнату. «Я же сказал…» – начал было он и осекся. Присел на кровать, пытаясь успокоиться. Потом, стыдясь и посмеиваясь, заглянул на кухню. Вернулся, решительно улегся в кровать и уставился в потолок, стараясь не вспоминать кровавые лохмотья на груди Гая и умоляющие, полные ужаса глаза Элли.

Предутренняя тьма выцветала и серела, морось превратилась в туман, и углы домов выдвигались из него неожиданно, как носы гигантских кораблей. Элли шла куда глаза глядят, не разбирая дороги. Она была почти благодарна Герберту. Страх исчез, растворенный всепоглощающей усталостью. Элли вдруг подумалось, что ее мать ушла из дома в такую же ночь – растаяла в бесцветном тумане, чтобы возникнуть вновь в местах странных и волшебных. Элли замедлила шаг, любуясь струйками пара, поднимавшегося над сточной решеткой – казалось, над мостовой распускаются бледные эфемерные цветы. Неприкаянность и одиночество казались всего лишь тонкой пленкой, под которой плескалась надежда на освобождение. Элли совершенно некуда было идти, но почему-то сейчас это не пугало.