Маша Царева - Красотка для подиума

Мамочки, но при чем здесь чья-то волосатая грудь?!

Ох, кажется, меня сейчас стошнит.

– У тебя такой глупый вид, – рассмеялась Николь, – видела бы ты себя. Ладно, одевайся. Пойдем вниз кофе пить. Ра и Володя уже уехали, нам придется вызвать такси.

Только когда Николь насмешливо скомандовала: «Одевайся!» – я вдруг обнаружила, что стою посреди этой незнакомой комнаты совершенно голая.

«Лучше бы я вообще не просыпалась, – подумалось мне, – какие еще меня ждут сюрпризы?»

– Ты точно ничего не помнишь? – сочувственно спросила Николь.

– Точнее некуда. – Я растерянно огляделась и вдруг обнаружила на краю кровати собственную одежду, сложенную аккуратной стопочкой. – А где же нижнее белье? – спросила я, прекрасно понимая, что вопрос этот скорее даже философский, нежели риторический.

Николь подняла глаза вверх в немом желании переадресовать мой вопрос высшим силам. Но, проследив направление ее взгляда, я обнаружила, что моя подруга взирает не на божественные абстракции, а на люстру. С которой кокетливо свешивается… мама дорогая!.. свешивается мой лифчик!

Старенький и удобный, самый любимый, который я надеваю только тогда, когда точно знаю, что у процесса раздевания не будет свидетелей. Кое-где залатанный и сильно застиранный. Значит, именно его я спросонья окрестила «позорными тряпками».

– Николь, – в ужасе воскликнула я, – немедленно расскажи, что вчера случилось!!!

– Одевайся, – мягко улыбнулась она, – за завтраком все расскажу.

– Не хочу завтракать. И с места не сдвинусь, пока все не расскажешь!

– Ну ладно, – тяжело вздохнула она, – что именно ты хочешь услышать? У кого-то была веселая ночь.

– У кого-то?! Ты имеешь в виду, что я веселилась, бегая по комнате и разбрасывая по углам шмотки?

– Только вот не надо на меня кричать, – болезненно поморщилась она, – я вообще была с Ра, в его спальне. Я думала, что ты пошла спать. А потом к нам вдруг врывается этот Володя и начинает рассказывать, какая ты страстная.

– Ты хочешь сказать, что… – Я замолчала и обессиленно опустилась на кровать.

– Может, и к лучшему, что ты ничего не помнишь… Он такой толстый, – пробормотала она, – ой, прости!

Я закрыла лицо ладонями. Перед глазами встал образ Володи, хотя по возрасту он больше тянул на Владимира Такойтовича. Двойной, нет, тройной подбородок, свисающий над дорогими брюками живот…

Как я могла?

Как?!?! Я!!!!! Могла?!?!

– Как я могла? – звенящим голосом воскликнула я. – Я же никогда раньше так не напивалась! Ума не приложу, почему меня так повело с одного-единственного коктейля?

– Да не кляни себя, – тихо сказала Николь, – все дело в том, что… Как бы тебе сказать… В общем, когда я в первый раз попробовала этот коктейль, со мной было то же самое.

– Что именно? – немного оживилась я. – Ты тоже переспала с Володей?

– Да нет, дурочка! У меня тоже было… сильное возбуждение, а потом я ничего не помнила. Просто Ра добавил туда каких-то трав и немного… грибов. Ну ты понимаешь, галлюциногенных. – К концу короткого монолога ее голос потух, как уголек в остывающем камине.

– Что? – взревела я. – Так ты обо всем знала?! И позволила им напоить меня этой дрянью?! И даже меня не предупредила?! Да я сейчас тебя придушу!

Я бросилась на нее, но Николь оказалась проворнее. Наверное, моя внезапная вспышка агрессии материализовалась бы в, говоря языком протокольным, убийство в состоянии аффекта. Но Николь одним прыжком отскочила к двери, тем самым сохранив свою жизнь и мою свободу.

Может быть, у меня и получилось бы ее догнать, если бы так не заплетались ноги.

– Угомонись, Настя! Прекрати этот скандал в стиле итальянской мелодрамы. Лучше смотри, что у меня для тебя есть. Володя кое-что просил тебе передать.

– И что же? – мрачно уточнила я. – Что же он передал? Привет?

Она запустила руку в карман халата и извлекла оттуда конверт. Опасаясь ко мне приближаться, положила его на краешек кровати и тут же отошла обратно к двери.

Я без особенного интереса разорвала плотную бумагу. Неужели кабанистый Володя решил написать мне письмо? Как трогательно. И это после того, как он накормил меня «волшебными» грибами, а потом воспользовался моей беспомощностью. Какая сентиментальность, какой похвальный романтический порыв!

Но то, что находилось в конверте, не имело ничего общего с романтикой.

Там были деньги. Веер зеленых бумажек высыпался мне на ладонь. Машинально я их пересчитала – сто, двести, триста – ого, целых полторы тысячи. Полторы тысячи долларов.