Маша Царева - Красотка для подиума

После получасовых пререканий мне все же удалось просочиться в директорский кабинет. Бажов меня сразу вспомнил и без особенного энтузиазма предложил заполнить анкету. Вопросы были стандартными – рост, вес, объемы, цвет волос и глаз, размер ноги, увлечения, знание иностранных языков. В этой графе я гордо написала – английский свободный, вспомнив, как легко и свободно я расхаживала по комнате с англо-русским словарем на голове.

Портфолио у меня уже было (с конкурса остался пухлый альбомчик с фотографиями), худо-бедно передвигаться по подиуму я умела, так что могла приступить к модельным будням, минуя утомительный и дорогостоящий процесс обучения.

И началась пора кастингов.

Кастинги, кастинги, кастинги…

Иногда я бывала на четырех отборах в день. И все без толку – почему-то работодатели всегда предпочитали других. Николь, грустно ухмыляясь, сетовала, что в модельном бизнесе больше тратишь, чем зарабатываешь. И она была права.

В Москве не так уж и много приличной работы для манекенщиц. Зато претенденток на нее – тысячи. А ведь модель должна быть всегда в хорошей форме, на замарашку никто из работодателей и не посмотрит. Маникюр, педикюр, солярий, фу-ты ну-ты, эпиляция, всегда целые колготки и нестоптанные туфли – и все эти удовольствия денег стоят.

Но вот наконец меня пригласили участвовать в каком-то заштатном показе мод. Смешно вспоминать – на своем первом показе я демонстрировала ночные рубашки какого-то провинциального заводика. Уродливые хлопчатобумажные хламиды, которые даже на безупречных фигурках манекенщиц смотрелись антисексуально. Зато с тех пор – пошло-поехало. Меня заметили и начали наконец приглашать на работу. Нет, на престижные показы и фотосессии рассчитывать не приходилось. Такой работы в России раз-два и обчелся. Мы с Николь довольствовались «объедками» со стола более успешных манекенщиц. Меня сняли для странички моды молодежного журнала, и в массовке художественного фильма, и для рекламного плаката салона красоты. Мое портфолио постепенно толстело, как легкомысленная любительница ватрушек. Я даже кое-что зарабатывала.

Так пролетел год. Мне исполнилось пятнадцать лет, и я решила бросить школу. Маме я сказала, что это просто пауза, потому что время необходимо мне для работы. Нельзя работать урывками, если ты хочешь чего-то добиться. Именно так я и сказала, серьезно глядя ей в глаза.

Маме оставалось только сокрушенно покачать головой. В последнее время от ее былой боевитости не осталось и следа.

– Ты взрослая, тебе виднее, – сказала она.

А ведь всего год назад она заставляла меня долбить никчемный английский. Сложно поверить, что такие метаморфозы могут произойти с человеком за столь ничтожное время.

Сама же я знала, что в школу ни за что не вернусь. И Николь меня полностью в этом начинании поддерживала.

– Правильно, нечего там делать, – со смехом сказала она. – Я ведь тоже бросила школу после девятого класса.

– Да? – Я обрадовалась этой новости. Похожая биография сближает.

– А зачем мне учить бесполезную химию и никому не нужную геометрию? – задорно рассмеялась она. – Лучше я разбогатею и куплю себе диплом. Любой, какой пожелаю…

Пролетел незаметно еще один год и…

И вот в полуподвальной просторной квартирке без мебели (только ворсистый ковер на полу да раскиданные по всему периметру разномастные подушки) я, шестнадцатилетняя, завороженно наблюдала за тем, как патлатый Митя-Витя священнодействует с щепоткой белоснежного порошка.

Его приятель, поэт, на самом деле оказался довольно успешным бизнесменом с легкой «дурнинкой». Несколько лет назад он, поддавшись моде, отправился в Индию – тогда вся богемная московская тусовка сменила излюбленную испанскую Ибицу на томный жаркий Гоа. Там-то поэт по имени Ратмир (Митя называл его на египетский манер – Ра) и познакомился с неким йогом, легко обратившим падкого на экзотические приключения бизнесмена в свою веру.

С тех пор Ра развлекался следующим образом: вставал в половине пятого утра, пил горький густой отвар из каких-то веселящих трав и потом полтора часа стоял в позе халасана (то есть в стойке на голове), нарушая сладкий предрассветный сон соседей пронзительными монотонными мантрами. Еще он писал стихи о карме и сансаре, на мой взгляд, бездарные. Впрочем, не мне судить – Мите-Вите они, судя по всему, нравились. Мяса он не употреблял, презрительно именуя котлетки «прессованными трупами», не курил и не пил. Но кокаин, похоже, отлично вписывался в его новые реалии. В этом удовольствии московский йог Ра отказать себе не мог.