— Михалыч, к тебе девочка пришла! — и если он оглянулся и продолжает работать, то надежда есть, даст что-нибудь на хлеб.
— Иди сюды! Ты зачем пришла? — не изъявлять "родственные" чувства, разумеется! — у нас есть нечего, мать прислала на хлеб просить. А когда он в плохом настроении бывал, то срывался с места и кидался на меня! Пулей вылетала из мастерской, а тут ещё и собаки добавляли! Душа уходила в пятки, а дома мать опять гнала просить денег. И от матери доставалось за отказ ходить к родителю за деньгами на пропитание… И стала я обманывать матушку: постою у одного из храмов, что были на пути к родительскому производству, да и возвращаюсь к матери:
— Ничего не дал…
Мне приходилось всё это терпеть потому, что две другие старшие сёстры, были в услужении у богатых.
Глава 3.
"Сельская".
"…как-то однажды мамина сестра говорит:
— Отдай мне Нинку на лето за ребятами смотреть.
Мать подумала: "с харчей долой — раз, второе — глядишь, чем-нибудь родственница и отблагодарит. Девчонке ни одеться, ни обуться не во что…" Тётка жила близко от города, сама горожанкой была, но вышла замуж за приказчика, сельского жителя. Один сынок у матери был, большая редкость для сельской семьи. Привёз молодую жену в деревню, сам крестьянским трудом не занимался, а разъезжал с купцами по ярмаркам. Но хозяйство имел крепкое. Родила ему жена кучу детей, один другого меньше, а смотреть за ними некому: свекровью она была не в ладах. Так я попала в няньки, а мне самой было на то время всего-то девять лет.
Мой трудовой день начинался рано: тётушка со свёкром подымались до свету, а в три часа уже выезжали в поля. И меня поднимали, и это было для меня пыткой. Тетка зовёт меня, а я голову от подушки оторвать не могу. Тётка продолжает звать, я платье на себя надену и опять валюсь. Тогда тётка из себя выходит и стаскивает меня за ногу с печи: ребёночка качать! Ух, до чего же я ненавидела этого ребёночка! Давала я ему тумаков, грешница, каюсь!
У тётки был сын, мне ровесник. Чем заняться? Воля своя, соберём собак, чуть ли не со всей деревни, и давай их кормить. Тетка удивлялась:
— Что за чёрт, недавно хлеб пекла, а хлеба опять нет! — мы помалкиваем о том, куда хлеб подевался. Свиней выпустим из загона, и давай на них кататься! Были две лошади, одна была смирной и доброй, а другая, рыжая — зверь зверем! Признавала и слушалась только деда. Как-то однажды дед то ли забыл её выпустить на выгон, то ли ещё по какой причине, но только осталась она в конюшне. В доме оставалась я с кучей ребят и тёткин сын Серёжка. И надумали мы дразнить лошадь, а ситуация была такая: самого маленького я посадила на землю близко от дверей стойла, а ещё двое других малышей находились подальше. Коняга от нашего приставания, злилась, но терпела. Её терпение лопнуло, когда Серёжка палкой через прутья ограды ткнул животное в бок! Лошадь повернулась задом и ударила копытами в дверь с такой силой, что оторвала её! Не помню, как я успела ухватить маленького в руки, загнать остальных в сени и закрыть дверь! Это была необыкновенно злая лошадь: она подошла к дверям в сени и стояла, а у меня всё это время сердце в пятках было. Шалили, было.
А цыплята? Заберутся в дом через открытую дверь, стану их выгонять, так они обязательно что-нибудь разобьют! А мне — "баня" Тёткиного супруга видела редко и всегда пьяным. Сам чёрный, как цыган. Его в девятьсот пятом за еврея приняли и побили. Злой был, но как-то стал на меня посматривать иначе, ласкать начал, сулить платья, ботинки, а мне противно стало, я малого из люльки выхватила, да и выбежала из дома.
Бабушка, когда приезжала из города, внукам гостинцы привозила, и тут уж конца и пределу сюсюканью не было видно: олечки, серёжечки, мишечки, а я будто и не существую! "Нинка, шкура, задарма хлеб жрёт" — и тут же работу находит, а если что не так — и за косы оттаскает. И так мне надоели все эти окрики и побои, такая меня тоска взяла, что однажды спрашиваю соседку:
— Где проходит дорога в город? Хочу убежать домой.
Хорошие люди! Соседка рассказала тётке о моих намерениях, и тётка отправила меня дилижансом к матери. Осень уже стола на дворе, замёрзла я в дороге крепко: тётушка отправила меня в своих старых и рваных ботинках. Это было всё, что я заработала за лето. Мать поминала родную сестру недобрыми словами, но на этом всё и кончилось: что нам чужие слова? Ботинки дороже.
Мать работала прачкой при бане. Была у нас такая баня знаменитая, "именная" Бани назывались именами, или фамилиями, их владельцев. Наша городская баня называлась "Шиловской", Шилову она принадлежала. Прачечная находилась в подвале, темнота и сырость, и в такой парилке мать работала по двенадцать часов. Стирала господское бельё в каустической соде. В соседнем подвале нам дали каморку при кухне, где рабочие варили обед, и в этой подвальной каморке мы сидели безвылазно.
Читать дальше