— Спасибо, Кристофер, — говорит Конфетка.
Он не отвечает, складывает грязные простыни в стопку, которую сейчас унесет отсюда. Снаружи, на улице, сладкий голос запевает:
В этот первый день Рождества, любимая дарит мне
Куропатку на грушевом дереве…
— А, так нынче Рождество, — говорит мальчик, прижимая к груди охапку простыней.
— Да, Кристофер.
Он кивает, словно подтверждая то, о чем знает нутром, о чем упомянул лишь разговора ради. И, прижав подбородком к груди запачканное белье, отходит к двери, но на пороге останавливается, оборачивается и спрашивает:
— А что это такое — Рождество?
Озадаченная, Конфетка помаргивает.
— День, в который родился Иисус Христос.
— Ну, это-то я знаю, — говорит мальчик.
Снаружи доносится: «Четыре индюшаточки, три французских курочки, две, ах, сизых горлицы и куропатка на груше…»
— Он родился в яслях, — прибавляет Конфетка, надеясь заинтересовать мальчика. — В большой деревянной кормушке, из которой ели скоты.
Кристофер кивает. Мир сотворен на скорую руку и правит в нем бедность — это он знает хорошо.
…любовь моя подарила мне пять золотых перстеньков…
— Некоторые, — замечает он, — дарят на Рождество подарки. Вроде как — ты мне, я тебе.
— Да, Кристофер, такое случается.
Мальчик покачивает головой, точно маленький старичок, удивленный тем, что кто-то способен подарить кому-то грош взамен гроша. Потом покрепче прижимает простыни к груди и выходит из комнаты, креня голову набок, — чтобы не сломать шею, если он вдруг скатится с лестницы.
«Шесть гусеночков в ряд, — распевает на улице рождественский голос, — пять золотых перстеньков, четыре индюшаточки, да три французских курочки…»
Конфетка закрывает дверь спальни — в ней и так уже холодновато становится. Потом ложится на полуголую кровать, раздраженная, — ей хочется, чтобы день этот поскорее подошел к концу, а ведь он едва-едва начался. От наволочек тянет запашком мужского масла для волос, спиртного — надо было отправить их вниз, для стирки, вместе с прочим бельем.
Бездельники, поющие рождественские песенки под окнами Дома миссис Кастауэй, усталости, похоже, не ведают. С неба продолжает сыпаться, свиваясь в круговоротики, снег, оконные стекла подрагивают, покрякивают, но дурацкие куропаточки и горлицы лишь умножаются в числе. Наверное, прохожие бросают этим горластым надоедам медяки — лучше бы они в них камнями бросались.
Проходит еще несколько минут, и Конфетка понимает — больше она этого воя не вынесет. Она вскакивает и начинает одеваться — корсет, чистые теплые чулки, скромное черное в серую полоску платье с подбитым ватой лифом, нарядный лиловый жакет. Конфетка расчесывает волосы, собирает их на затылке в тугой пучок, подкалывает к нему черно-лиловую шляпку. Ни дать ни взять, фешенебельная вдова в половинном трауре. Когда она выходит из Дома миссис Кастауэй на камни заснеженной мостовой, снегопад уже прекращается, а рождественские горлопаны куда-то исчезают.
* * *
Открыты, обнаруживает Конфетка, далеко не все лавки. Это не к добру. Неужели близятся времена, в которые на Рождество будет закрыто все? Боже оборони.
И все-таки открытых заведений из тех, что ей требуются, хватает. В витрине писчебумажной лавочки выставлен полный комплект рождественских открыток, украшенных мишурой, ватными снежинками и окруженных птичками, сшитыми из обрезков ткани. После долгих размышлений Конфетка выбирает одну, с занятным фокусом: если потянуть за торчащий сбоку бумажный язычок, открыточный ангел помахивает крыльями. До чего только не додумываются нынче люди — изобретательность их, явленная в современных изделиях, не знает пределов.
В кондитерской, стоящей в двух шагах от писчебумажной лавчонки, она некоторое время серьезно обдумывает приобретение красивой коробки шоколадных конфет, но не решается на него — кто знает, что за конфеты лежат внутри, может, они и не придутся ей по вкусу, и потому Конфетка просит продавца наполнить бумажный пакетик ее любимыми пралине из темного шоколада.
Лавка, торгующая битой птицей, немного разочаровывает ее — в сравнении с двумя первыми. Нет, все правильно, пухлые птицы, которые висели здесь, сколько ей помнится, всего несколько дней назад — куры с приколотыми к груди бумажными розочками, огромные индейки с забавно свисающими головками, связки утят — почти все они исчезли и, верно, жарятся сейчас в домах состоятельных людей. В эти минуты они, скорее всего, красуются на полных суетливых трудов кухнях респектабельных домов, окутываясь ароматами жареного мяса и пряных приправ. И потому в этот рождественский вечер в птичьей лавке почти ничего не осталось. Конфетка берет лучшее, что ей удается найти, — цыпленка.
Читать дальше