Елена Чижова - Преступница

Подлинной напастью, не сравнимой ни с одним из предметов, была "Политическая экономия капитализма", которую читала замшелая старая большевичка Мария Ильинична Сухих. Облаченная в строгий костюм (глядя на него, Маша вспоминала слово шевиотовый), облегавший ее жесткий стан в любое время года, она выходила на кафедру с такой сосредоточенной решимостью, словно вступала в последний и решительный бой. Не было на свете никого, кто мог и отдаленно сравниться с основоположником марксизма, которому она служила истово, как рыцарь прекрасной даме. Палитра ее чувств была исчерпывающе полной: от живой и подлинной страсти до незаживающей скорби по безвременно ушедшему. Листая студенческие конспекты цепкими пальцами (собрание сочинений К. Маркса полагалось конспектировать по главам, списывая в тетрадь целыми периодами), она перечитывала их, словно вдова любовные письма мужа, вышедшие из-под его пера на взлете молодых чувств. Больше всего Марию Ильиничну терзало то, что конспекты не отражают всей полноты первоисточника, и, умом понимая необходимость и неминуемость сокращений, она сокрушалась над каждой лакуной. "Вот здесь, ах, как жаль, вы пропустили замечательное место..." - и, заводя глаза, цитировала по памяти, и щеки ее разгорались нежным вдовьим румянцем.

Не переставая удивляться, Маша замечала в ней признаки неумелого кокетства (видимо, так кокетничали со своими партийными товарищами юные эсерки и большевички), когда, упомянув другого видного экономиста, к примеру, Чернышевского, Сухих бросала косой взгляд на толстый том Маркса, с достоинством лежащий перед нею. Маша не могла избавиться от ощущения, что, перечисляя научные достижения другого ("Смиту удалось понять..."), она делала это с одной-единственной целью: вызвать вспышку ревности избранника и этим освежить взаимные чувства. Для такой женской игры она была недостаточно жестокосердой. Другой, в чьих глазах вспыхивала было надежда, ставился на место строгим возгласом: "Но только величие ума Карла Маркса...", и единственный, переживший несколько мучительных мгновений, постепенно успокаивался - приходил в себя. Восхищенно переживая перипетии пантомимы, Маша не могла сдержать своих чувств, и хохот, поднимавшийся изнутри, выплескивался наружу кривой ухмылкой, которую романтическая политэкономша однажды уловила. Ее душа не знала полутонов, и с истовостью, передавшейся ей генетически (Маша вела ее родословную от черных передельцев), Мария Ильинична возненавидела ухмыляющуюся студентку. Аккуратно записав в свой синодик Машины имя и фамилию, она пообещала встретиться на экзамене, и перспектива этой встречи рисовалась ее воображению в красках извращенного наслаждения. Объективности ради надо сказать, что в этом предвкушении не мелькало ни тени подозрения, выходящего за рамки пролетарского интернационализма: вдова Маркса на позволила бы себе питать к народу избранника низменных чувств.

Месяца через полтора до Маши дошли слухи, что Сухих громогласно обещала своим кафедральным сослуживицам: эта девица ее предмета не сдаст. Закаленная в прежних боях, Маша снова подошла к задаче технически и к первому же промежуточному зачету вызубрила наизусть все надиктованное на занятиях, так что ответ на каждый вопрос открывался перед ней, словно кто-то невидимый листал страницы конспекта. От этих страниц вдова не умела отступать в сторону. Любое отступление (заковыристый дополнительный вопрос, который любой преподаватель всегда может измыслить, задумай он завалить студента) было для нее тем, что порядочная женщина называет заходом налево. Собственно, это Машу и спасло. Потратив на нее часа полтора их с Марксом общего и драгоценного времени, Мария Ильинична Сухих поставила ей пятерку с таким убитым видом, что Машу пронзило ехидное предчувствие: этим вечером Марксу придется отвлечься от своих экономических метаморфоз, чтобы утешать свою несчастную подругу, пуская в ход все доступные средства.

В общем, новые впечатления, захватившие Машу, оставляли мало времени на раздумья. Изредка, когда упрямая память норовила вернуть ее к минувшим годам, Маша старалась отогнать прошлое, как будто постановила начать свою жизнь с чистого листа. Первое время позванивали одноклассницы, поступившие кто в этом году, кто в прошлом, но то ли Маша разговаривала суховато, то ли их самих увлекла собственная студенческая жизнь, только телефон звонил все реже, и даже вечер встречи, пришедшийся на середину октября, не вызвал ее интереса. Одноклассница услышала вялую отговорку и протянула: "Ну-у, конечно, как хочешь, но все собираются..." Стараясь не выдать раздражения, Маша обещала постараться, зная, что не пойдет. Многие из тех, кто собирался на вечер, сумели стать университетскими, и мысль, которой Маша стыдилась, камнем ложилась на сердце. Тем с большим облегчением она находила утешение в новой дружбе, в которой не было и не могло быть никакой особенной подоплеки. Валя Агалатова, с которой Маша сошлась довольно близко, постепенно занимала ту часть ее души, где обитают теплые дружеские чувства. Надо ли говорить, что своей нынешней подруге она ни словом не обмолвилась о том, что было смертной мукой ее недавнего прошлого. Их разговоры вращались вокруг текущих событий, относительно которых обе держались схожего мнения.