Елена Чижова - Преступница

В его оценке не было восхищенной поверхностности: слова, которые она выбирала, не ласкали филологический слух. Они были прямыми и грубыми, но именно здесь крылась загадка, похожая на ту, где говорилось о вершках и корешках. Правота ее слов чуждалась тонкости, отшлифованной образованием. Больше того, в каком-то смысле, ее словесная правота шла вразрез с его пониманием жизни, однако оно, выросшее из культурной почвы, имело сильные корни, но слабую ботву. Слова, которые произносила она, казалось, едва цеплялись корнями, но все, что поднималось над поверхностью, обладало силой и смелостью. Это не было смелостью мысли, но именно такой смелости Юлий тщетно чаял в себе.

Смутно он понимал, что помехой на этом пути встает череда его предков. Их непреклонные глаза глядели с фотографий. Многие века они придерживались твердой и узаконенной морали: прапрадед, прадед, дед - все, кроме отца. С отцом, оставившим семью, выходил первый сбой. В отличие от его собственных, Машины семейные обстоятельства казались иными. В ней соединялись две национальные традиции - два закона, вытекавшие один из другого, но друг другу противоречившие. Именно в этом противоречии Юлий видел источник ее неодолимо притягательной смелости.

Нельзя, однако, сказать, что, пускаясь в подобные рассуждения, Юлий не учитывал опасности и подвоха. То, что он готов был назвать равноценными традициями, на самом деле таковым не было. Еврейская уходила в глубь веков, русская зиждилась на более шаткой платформе. Из их конфликта могло родиться как новое знание, так и неоязыческий пустоцвет. В истории бывало по-всякому. Материнской половиной души, падкой до мистики, он жаждал первого. Отцовская опасалась второго. Как бы то ни было, этой загадке Юлий желал найти окончательное решение: узел, который здесь нащупывался, с историософской точки зрения, представлялся многообещающим. Распутав, он надеялся вписаться в контекст историко-философских аналогий и безо всякого скепсиса, обыкновенно свойственного его образу мыслей, представить себя едва ли не римлянином, живущим на осевом рубеже. Вертикальная ось, две тысячи лет назад пронзившая горизонтальное время, метила в его сердце.

В незрелости такого рода фантазий Юлий отдавал себе отчет. Отпрыск бесчисленных еврейских поколений, он не имел бесспорного права сравнивать себя с гражданами Рима - Юлий же на этом сравнении настаивал. Подобием оправдания он считал свою потомственную образованность, которая - если следовать историческому контексту - была, скорее, отягощающим, нежели освобождающим обстоятельством. Мозги, отточенные образованием, лишь до поры, до времени служат совершенным инструментом. Задачи, которые они позволяют решать, мало-помалу становятся вторичными: в пределе образованности маячит философская утомленность. Ему казалось, что именно она, исторически сопряженная с римской душой, настигла наконец и евреев. В качестве главного признака Юлий выделял увлеченность политико-государственными делами (тростью надломленной) - в ущерб делам духовным. Для погружения в духовную сферу требовался приток новой крови.

Вот почему крона генеалогического древа, две верхние ветви которого сошлись в одной Марии, произвела на Юлия сильное впечатление. О двойственности ее крови он узнал от матери, которая - движимая совсем другими устремлениями - выведала подробности, посекретничав с подругой Цилей. В разговоре с сыном Екатерина Абрамовна упомянула об этом безо всякой предубежденности, если не счесть за таковую само внимание к подобным вещам, которое, ничего не имея в виду, продемонстрировали давние подруги. Легкую тень, пробежавшую по лицу сына, мать интерпретировала неверным образом: об этом Юлий догадался по той горячности, с которой она принялась хвалить Машину маму, самоотверженно помогавшую ухаживать за умиравшим Наумом.

Две крови: это открытие стало для Юлия новым плацдармом. Его мысли оживились, словно в позиционном сражении он неожиданно получал подкрепление, позволявшее выйти из окопа. Выбравшись на зыбкий песчаный вал, Юлий огляделся. Местность была пустынной. Предоставленный сам себе, он мог размышлять свободно - без оглядки.

Постепенно Юлий перестал опасаться языческой подоплеки. Порукой было Машино еврейство. Оно и только оно могло стать источником нового знания, которое выбродилось в недрах еврейской крови, чтобы разойтись по миру, влившись в языческие мехи. Этими мехами, чудовищная грубость которых одновременно восхищала и отвращала Юлия, была ее русская половина. Вот до чего, объединяя в одной-единственной женщине и суть, и форму, он додумался в своем неутолимом одиночестве.