Елена Чижова - Орест и сын

“Жучка она! Вот и вся природа. — Таракан дернул заплатой. — Обыск у меня устроила. И шкаф, и буфет…” — “Это неправда! Я не обыскивала. Он сказал: сжег. Я искала их”. — Иннин палец уперся в пепельные клочки. “Рылась, крупу просыпала, лекарства разбила”, — Таракан бубнил свое.

Мягкая ткань, обволакивавшая старушечье лицо, затвердела глиняными складками. Указательный палец вытянулся, как острие веретена. Веретено уперлось в беловатый снимок. Снимок, насаженный на острие, двинулся и пополз к Таракану. Старухина спина оставалась ровной. “Вот что бывает, когда вырастают в приюте...” — “Я — не в приюте, я — дома…” Старуха не слушала. “…иное упало в терние, и выросло терние, и заглушило его. — Она терла палец о палец, словно перетирала в пыль высохшую глину. — Я буду говорить с ней — с одной. Выйдите все”. Чибис взял списки и поднялся покорно.

“У тебя чей сын? Его?” — Ткнув пальцем в Иннин живот, старуха повела глазами вслед Чибису. Она вопрошала сурово, как будто Чибисова ближайшая родственница. “Нет”, — Инна отвергла, опуская глаза. Ей показалось, старуха обрадовалась, по крайней мере она кивнула удовлетворенно. “Слава богу, — Инна думала, — больше не будет вопросов”. Ни за что на свете она не открыла бы правды.

“Кто-нибудь знает?” — старуха продолжала настойчиво. “Нет, конечно, нет!” — Инна вспыхнула. Подойдя к шкафу, старуха вынула аптечный пузырек. Беловатая жидкость доходила до горлышка. “Вот — все, что я могу для тебя сделать. Это надо сейчас, пока не упущено время…” Повернув фотографию изнанкой, старуха взяла перо: “Теперь ты должна говорить правду. Припомнить точно. Я буду задавать вопросы — ты отвечай”. Под пером ответы вставали столбиком цифр.

“Вот в этот день, — она обвела ровным кругом, — ни раньше ни позже, ты выпьешь лекарство — все сразу, до дна, — исписанный листок был похож на рецепт. — Учти. Об этом никто не должен дознаться. Это — тайна. Если кому-нибудь скажешь, дойдет до них. Тогда нам не поздоровится. Обеим. Они, — старуха воздела глаза к небу, — за этим о-очень следят”. — “Тайна. Конечно. Я не скажу”. Она видела цифры, но думала о расстрелянных: они были мастерами, не выдавшими своей тайны.

“Сейчас ты запомнишь число, и мы сожжем”. Фотография вспыхнула, сворачиваясь. Кусочек бумаги, на котором белело ее лицо, занимался лягушачьей шкуркой. На тыльной стороне, обведенные рукой старухи, корчились тайные цифры.

Старуха поднялась. Мелкая рябь ходила по занавесу цвета ночного неба. Она вложила снадобье в Иннину руку и, отвернув от себя, толкнула в спину.

Чибис дожидался на площадке. “На кладбище надо с водкой”, — Инна вспомнила. Таракан вылез из щели. Рука протягивала поллитровку, заткнутую по-аптечному. Он сунул бутылку Чибису и убрался в щель. “Краску не забудь”, — Чибис отдал распоряжение, словно бутылка делала его главным. “Краску?” — Инна вспомнила: обещала Ксанке. Придется съездить. Завтра. Завтра воскресенье. Не хватало еще Чибиса — с собой. “Завтра я буду занята... Поедем послезавтра”, — она шевелила губами, как будто вела подсчет. “Хорошо. Давай после школы...” — Чибис прятал исписанные листы.

“Ты домой?” — Он выглянул во двор. Инна кивнула и нащупала пузырек. Стекло звякнуло о твердое. Пальцы пошарили: в самой глубине кармана, под старухиным снадобьем, лежал обломок ангельского пера. Она подумала: сейчас он должен спросить, что сказала старуха. Воспитанный Чибис не спросил.

“В тот раз? — Инна смотрела прямо. — В тот раз я взяла у Хабиба. Он копит. Отец дает по рублю — иногда”. — “А тебе?” Инна не ответила. “Хабиб больше не даст — пока не верну те”. — “Ты же обещала придумать”. — Весь долгий день Ксения надеялась. Инна накручивала прядку на палец. “Он же разобьет…” — “Не своротит”. — Она отбросила прядь. “Впрягся же и потащил”. — “Врет, — Инна обрубила. — Вымогатель он. Обломок с места не сдвинет”. — Иннин согнутый мизинец вертелся. “Он сказал, до завтра доживет”. — Ксения смотрела на танцующий палец. “Завтра прошло. Значит, не дожил”. Ксения вскочила: “Если надо другому, ты...” — “Дура! — Инна задохнулась. — Ты можешь хоть раз, хоть что-нибудь — сама?! Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься? К своему Иисусу торопишься — керосинчик лить. Одной-то стра-ашно! Хочешь, чтобы я — охранять!”

В дверь постучали. “Что случилось, девочки? — Ксеньина мать заглядывала, не входя. — Вы так громко...” — “Мы репетируем, Роза Иосифовна. Для школы”, — Иннин голос стал ясным и почтительным. Мать прикрыла дверь.