Елена Чижова - Орест и сын

Дверь пахнэла водочным запахом. Плешивый вылез и, усевшись рядом, принялся шарить по карманам. Он считал горстку монет, подцепляя одну

к одной: “Деньги есть?” Ксения достала двадцать копеек и подала. Плешивый ссыпал в карман. “Я тебе за твою денежку Его покажу. Тут близко. За мной следуй”, — он говорил важно. Ксения шла, оглядываясь. Длинная череда крестов и камней обрамляла дорожку. “Боишься — держись”. — Он тянул руку.

“Я сама”. — Ксения отступила. Собачий лай летел издалека. “Не бойся, псов не пускали. Пустят, когда стемнеет”. Два серых ангела, сложив крылья, сидели у тропинки. “Как живые”. — “Эти-то? — Плешивый махнул рукой. — Ишь расселись — дурная стая!”

Между крестами блеснуло. Ксения вышла вперед. На ступенях каменного помоста, ведущего к ногам, стояли стеклянные банки. К подолу бронзового платья привалены камни. За спиной — высокий, тяжелый крест. “Иисус Христос — Сын Божий”, — провожатый объявил шепотом.

Тревожные выкрики собирались птицами. “Я спас Его”, — гордый шепот

у самого уха. “От римлян?” — Она повернулась к Плешивому. “От разбойников. — Он сунулся в карман. — Думаешь, просто было? — Он говорил трезво. — Вот — слушай. Двое. Раскачали и повалили. Ноги по щиколотки лопнули — пришлось камнями потом. Они Его волоком — к воротам. Днем было — псы привязаны. А я ка-ак закричу!..”

“Jesus!” — крикнул высокий голос. Ксения услышала и зажмурилась.

“...Притащил в склеп свой, туда, где — этот. — Он не услышал крика. — Там пустая, не успели никого, вот я — Его. А то вернутся — надо покараулить. Гря-язь, развезло все: осенью было. Пока дотащил — измазал всего. Ну, я воды принес, стал протирать — хуже только, разводы одни. Водкой хотел, но потом, — он поежился, — спирту Ему купил — нашатырного, десять пузырей. Продавать не хотели. Лил и оттирал. Едки-ий! Глаза жрал. Плачу и сморкаюсь! — Он засмеялся. — Тряпки спалил потом. Он и лежал зиму. Весной поставили — подперли камнями”.

“А эти... — Ксения забыла слово, — грабители? Не возвращались?” — “Разбойники-то? Куда! — Он склонился к ее уху. — Потом-то узнал. Когда бросили Его — побежали. Через Московский. Там рельсы. Трамвайная линия. Одного переехало — трамваем. Вот! — Он ударил себя по ногам. — Ровненько по щиколоткам, как они — Его. Видать, Он отомстил. А как же!” — Глаза, обожженные нашатырем, пылали. “Он убил?” — “Не убил — наказал, — Плешивый отвечал важно. — Доктора, говорят, спасли — на костылях ходит…”

“Этого... так не может быть”. — Ксения приложила ладони к щекам. “Чего не может? Тут все свидетели. Хоть тетку свою спроси. Я — спас!” Ксения молчала. Из-за склепа послышались голоса. За Лошадиным, держа корзинку, шла тетя Лиля. “Чего разорался?” — Лошадиное лицо было набрякшим. Ксения поднялась. “Вот, историю Его рассказываю”. — Плешивый отступал.

Тетка поставила корзинку на ступени. “Поди, Ксаночка, — она дергала из банок гнилые стебли, — баночки помой. Новые листики поставлю. Этот... облыжный, — тетка оглядела Плешивого, — пусть поможет. Нечего ему языком вихлять!”

Плешивый вывел к крану, торчавшему из бетонного куба. Отсюда был виден теткин камень. “Давай помою, вода холоднющая”. — Он засучил рукава. “Тетя Лиля говорит: там нет никого”. — Ксения показала на камень. Плешивый кряхтел и скреб стекло. “Почему никого? Прошлым летом кота зарыл. Тоже живая душа была — Алабрыской звали”. — “Адольф — как будто Алабрыска?” — Ксения сказала быстро, словно нашла выход.

Плешивый глянул косо: “Адольф — это Адольф”. Он сносил банки на тропинку. Ксения оглянулась: “Значит, она была за фашистов?” — “Дура ты еще судить: кто, да за кого… Прожила бы с ее…” — Он больше не паясничал.

“Скажите, почему они все хотели в Иерусалим? И теперь — тоже хотят”. Все равно больше не у кого. Плешивый глядел внимательно. “Мой отец, — Ксения говорила через силу, — слушает радио. Та-та-та, Шолом Алейхем… — она пропела тихонечко, — каждый день. Теперь они молчат, но я все равно знаю… Я здесь родилась и не хочу уезжать”. — “Из евреев?” — он спросил, и Ксения кивнула.

“Не все — самые верные. — Он держал банки. — Сын против отца, отец против сына. Он так сказал, чтобы возненавидели и пошли за ним, иначе не останется камня на камне...” — “А они?” — “Возненавидели и пошли, но все равно не осталось”. — “Значит, обманул?” — Она вспомнила высокий голос.

Лицо Плешивого исказилось. “Значит, так. Теперь один стоит — среди мертвецов”. — Темные щеки сморщились гнилыми яблоками. Не оборачиваясь, он шел назад, растопырив пальцы, раздувшиеся стеклянными банками.