Елена Чижова - Орест и сын

…Раньше-то тепло от подвала — там котельная. Мраморный пол — хоть босиком. Он не ходил, сидел у входа — в будке. Прислушивался: мягкий звук шин. У тех, которых привозили, всегда растерянные глаза... Возвращая входные документы, он всегда отдавал честь конвою. Никогда не отвечали. Однажды, по ошибке, отдал честь тому, кого привезли. Светловолосый, красивый, как киноартист, — кивнул в ответ. Он запомнил. Потом и сам засомневался: может, из знакомых? Раз набрался храбрости и спросил одного. Тот сощурился подозрительно, но ответил: певец. С певцами он никогда не знался.

Он помнил светловолосого всегда, даже в тот день, когда умер Хозяин. Они бегали, таскали ящики... Ночью второго дня одного срочно вызвали наверх; тот кинулся, оставил ящик в каморке. Утром, зная, чем рискует, он перебрал дела — под барьером, на ощупь, обшаривал папки, как слепой. Спокойное лицо часового — над барьером, а внизу, на коленях, пальцы вскрывают папки — извлекают фотографии.

Ящика хватились через сутки. Пришли и, не заглядывая, поволокли во двор — к костру. Никто не догадался проверить его — рядового Ивана Полозова, русского, социальное происхождение: из крестьян. Он перетаскал домой, пачку за пачкой, но, разобрав, светловолосого не нашел. Потом его перевели. На стену повесил не сразу — через много лет. Сам не знал — зачем? Развешанные, они глядели, не кивая...

Он уперся на локти, тяжело трезвея... Заплата передернулась. Вот когда настигли… На лбу собрались капли и покатились к бровям. “Шпионить пришла, чертова кукла? — Таракан подымал лоснящийся от жира сковородник. – Медсестрой вырядили?” Мелким, старческим галопом, припадая на обе ноги, он кинулся к двери и, добежав, заложил на чугунный крюк.

“Если вы сейчас же, сию же минуту, — Инна отступала спиной к чучельной полке, — не откроете...” Он двигался на нее, держа засаленный сковородник. Не оборачиваясь, Инна нащупала маленькую собачью голову на подставке. Взвешивая ее на руке, она шла в атаку: “На стул! Я сказала, на стул!” — целилась тяжелым углом. Таракан затих. В два прыжка подскочив к двери, Инна откинула чугунный крюк и обернулась, торжествуя. Он сидел за столом, старый и смирный. Она уселась напротив.

“А старухе ты кто?” — “Внучка”, — ответила из упрямства. “Врешь ты все”, — он сказал и прикрыл рукой десны. “Ты другого корня — не старухина. Чужая ты им — не родня. Ты хи-и-трая! — Таракан оправился от пораже- ния. — А они — до-вер-чи-вые”. Помогая себе руками, он подымался со стула. Голые десны шевелились, приближаясь. “Ты — шпионка! — он гладил себя по щекам и бормотал несусветное. — Ты не на них — на меня похожа. Моего корня… Как две капли!”

Инна покосилась на тяжелую подставку. Гад! “Я на маму похожа, запомните это! Сейчас покажу”. Рука шарила за поясом. Вытащив, она сунула к его глазам: “Вот моя мама! Ну, можете сравнить”. Тараканьи глазки перебегали с фотографии на лицо. “Врешь ты все. Не похожа. Ты — жучка приблудная, а эта девка, — он ткнул в желтоватую карточку, — старухе — родня!” Красная, душная пелена застлала глаза. Инна шла на него, занося руку. Таракан отпрянул, заслоняясь.

Яростная волна уходила в землю. Инна прислушивалась к шуму на лестнице. “Ага! Явились, — его голос шелестел как ни в чем не бывало, — эти, напротив… Иди, иди”. Теперь можно было перейти площадку и, достучавшись, бросить старухе ее неправду — прямо в глаза, все, от начала до конца... Она пошла к двери. С порога обернулась: маленькие фигурки, презирающие Таракана, стояли за спиной. Рука, поднявшаяся к замку, замерла.

Инна возвращалась, еще сама не зная зачем. “Я — не шпионка. Понятно? Если не поверите, вот! — Из-за пояса она вытянула украденную фотогра-фию. — Отнесу куда следует и расскажу, как вы шпионите под дверью и развешиваете всяких!..” — “Ты... не шпионка, — голос слабый, не громче осы. — Отдай, они — мои”. — “С чего это — ваши?” — “Не отдашь, сам пойду в милицию: заявление оставлю, дескать, ты меня била. Уж мне-то поверят”. — “Ладно, — Инна подумала: свяжешься с психом, — давайте булавки, сама прикреплю”. Прикинула: ее карточка по величине точь-в-точь. Придерживая уголки, Инна проткнула булавками. Получилось отлично. Таракан подошел и погладил. Подслеповатые глаза не заметили подмены.

Старушечья дверь была в двух шагах. Она взглянула на запястье: короткая стрелка подходила к шести. “К черту!” — Отвернувшись от старухиной двери, Инна зашагала вниз по лестнице. Похожа — не похожа. Своя — чужая. Как с цепи сорвались. Будет им — и чужая, и своя.