Елена Чижова - Орест и сын

Таракан заполз обратно и кивал из щели: “Значит, как скажет — подавай дурдомовский транспорт? Она тебе скажет — ты только слушай!” — “Убирайтесь вон!” — Инна вскочила и, размахнувшись, припечатала дверь. В ярости она сжимала и разжимала кулаки. “Тянучку хочешь?” — Из-за двери тянулась рука с конфетой. “Ладно”, — идя на мировую, Инна взяла тянучку. “А то заходи. Услышим, ежели кто придет”. — Он кивал, приглашая. Черт с ним, чем сидеть на лестнице. “Спасибо”, — она поблагодарила.

“Картошечки будешь?” Из кухни шел густой запах. Таракан собирал на стол: тарелку, хлеб ломтями, бутыль с беловатой полупрозрачной жидкостью, заткнутую комком марли. “Ну, чего, выпьем?” — Он подмигнул, покачивая бутыль. Беловатая жидкость плеснула тяжело. “Спасибо, я ни есть, ни пить...” — “Картошечки-то?” — Голубая заплата кривилась. “Нет”, — Инна решительно отказалась. “Ну, как знаешь…” — Он вытянул марлевую затычку. Взмахнув головой, Таракан кинул в рот содержимое чашки. Усы замерли. “Первая — колум”. — Он крякнул и склонился над сковородкой. Инна отвела глаза, оглядывая комнату.

Жилище было запущенным. Запах застарелой пыли перебивался едким спиртовым духом. По потолку ходили грязные разводы — следы протечек. В углу на полке хохлились птичьи чучела. Особенно грязными выглядели обои — серо-желтые, в каких-то однообразных узорах. В них было что-то странное, и, приглядевшись, Инна увидела: никакие не обои. Сверху вниз, от потолка до пола, стену покрывали небольшие, выцветшие от пыли картинки. Длинными рядами, почти без просветов — одна к одной. Стенгазета какая-то. Покосившись на хозяина, Инна поднялась. За спиной крякнуло: “Вторая — соколум!”

Фотографии одинаковой величины, приблизительно семь на восемь, держались на стене портновскими булавками. Разные, но чем-то похожие лица — все мужские. Каждый снят трижды: по два раза с боков и один — лицом. Целая стена лилипутов, одетых в одинаковые рубахи. В правом углу — буква, рядом через черточку — число. “Это кто?”

Таракан обернулся: “Э-эти? — Он снова нянчил бутылку. — Тебе-то чего за дело? Пришла к старухе, вот и жди. — Лилипуты смотрели равнодушно. — А хочешь, смотри! — Язык заметно заплетался. — Мертвые срама не имут”. — “Они умерли? Мертвые?” — “Кому мертвые, а кому и мил-товарищи”. — Он хихикал, шевеля ложкой картошку. “Вы знали их?” — “Зна-а-ал? — Таракан стукнул бутылью о стол. Тяжелая рыбина плеснула на дне. — Стали б они со мной знакомство водить! — Он поднялся и подошел к стене. — Я для них — клоп, насекомое запечное. — По одной он вырвал булавки и выложил на стол. — Этот живьем бы в гроб полез, лишь бы со мной не знаться. — Он гладил карточку нежно. — А я их все-ех к стеночке”. — Он пригрозил пальцем, отцепил еще одну и протянул.

Коротко остриженная голова, тени вздергивают уголки глаз, набрякшая, как будто налившаяся кровью нижняя губа… “Он — кто?” — Инна спросила внимательно. “Ученый какой-нибудь или инженер”. — Таракан глянул без интереса. Мягким, липнущим в гортани голосом она заговорила: “Значит, умерли все? А кто же их для вас сфотографировал?” — “Ты, девка, будто с печи упала, — Таракан отвечал с пьяной обстоятельностью. — Неужто кто стал бы их снимать для меня? Для дел снимали”. — “Я все-таки выпью”. — Инна отвернулась и пошла к столу: карточку стриженого — под пояс юбки. “От молодец, девка! От это по-нашему! — Он подсунул другую чашку. — Третья — мелкой пташечкой!” Выдохнул и кинул в горло. “Их что, на войне убило?” — Инна отставила нетронутое. “Тьфу! Следователь чистый, а не девка! Ладно. Пью за тебя! Как зовут?” Она подумала и ответила: “Дина”.

За входной дверью послышался шум. Таракан сорвался с места и скрючился у входной щели. “Ну?” — она спросила шепотом. “Нижние”, — он махнул презрительно. “Не на войне они, поняла?” — Таракан манил пьяным пальцем. Она и не подумала двинуться. Перебирая руками по столешнице, он подползал со стулом. Нагнувшись к уху, зашептал, прикрывая десны: “Я там у входа дежурил, теперь поняла?” — “У входа — куда?” — Инна отодвинулась. “Не твоего ума”. — Таракан покрутил крючком у ее лица. “Не моего, нечего и говорить”. Он моргал слипшимися ресницами. Не хватало еще одного психа — мало старухи.

Таракан забормотал свое, Инна прислушалась не с начала. “…Когда умер, они все жгли во дворе — носили из подвала. Потом и в подвале жгли. Когда запалили, побежали крысы. Хоронились до того. Дверь хлопнет — а в нее крыса! Тащут, тащут...” — “Кто?” — разглядывая стену, она поинтересовалась из вежливости. Таракан не слышал — смотрел мимо.