Юрий Гончаров - Большой марш (сборник)

– Столько лет… – улыбнулась Галина.

Он подумал, что та, прежняя, Галя ни за что не осмелилась бы заговорить с ним первой, вот так остановить на улице. Совсем взрослая… А раньше казалась такой пугливой, диковатой, даже недалекой… Просто прятался человек, замыкался в себе от неуверенности, робости. Пока не закалила жизнь. Эти годы… Многое они сделали с людьми…

– Ты был там? – указала Галина на черные стены.

– Да, – сказал Андрей. – Все сгорело…

Минута отвлеченности ото всего окружающего прошла, Андрей вновь стоял на своей разгромленной улице, на засыпанном обломками тротуаре, под косыми зубцами кирпичных стен.

– Вся наша улица так… И наш дом… – сказала Галина печально, но без той свежей остроты, с какой воспринимал это Андрей, а как человек уже приглядевшийся, обвыкший.

– Ты здесь где-то живешь?

– Там же. Подвал сохранился.

– И давно?

– Третий месяц. Как город освободили.

– Ты оставалась тут? – Андрей имел в виду оккупацию.

– Да. Ой, что мы пережили! – произнесла она, прижимая к подбородку стиснутые маленькие кулачки.

По фронту, по разговорам с жителями освобожденных сел Андрею было знакомо это нетерпеливое желание пожаловаться, со всеми подробностями поведать про все, что довелось перенести в неволе, – не столько для того, чтобы найти сочувствие, сколько затем, чтобы хоть рассказом, выговорившись, облегчить давящий груз воспоминаний.

– Что пережили, что пережили!.. – повторила Галина, продолжая сжимать у подбородка руки. – Не пошли, когда наши отступали, думали, скоро вернутся, отсидимся. А фронт как за рекой стал – ни туда, ни сюда. Днем и ночью без перерыва стрельба, все горит! Немцы из города выгоняют, объявили приказ – и чтоб в один день ни души. Что было, Андрей! Только узелок разрешалось на каждого. Гонят, чисто стадо, – палками. Старики, из больниц раненые на костылях… В одном исподнем, даже одежи не дали! А кто сел, не может, в тех стреляют…

Она рассказывала долго, сбивчиво, заскакивая вперед, возвращаясь. Андрей много слышал похожего. Примерно так он и представлял трагедию, постигшую город и его население.

– Из наших кого-нибудь видела? – спросил он про жителей дома.

Его точило желание узнать о матери, но он не решался спросить прямо – из боязни получить такой же прямой, определенный ответ, подтверждающий догадки.

– Нет, не встречала.

– Неужели никого?

– Никого.

– Странно…

– Честное слово, Андрей!

Кажется, она сообразила, что прячет он за вопросами.

– У тебя только мама оставалась тут?

– Да. Мама.

– А брат? Еще же брат был. Женя, кажется?

– Он погиб…

– Женя? Ведь он инженер был, ему же, наверно, броня полагалась?

– Он пошел сам, сразу, в первые дни…

Броня! Как цеплялись за нее некоторые, и как легко отказался Женя! Без раздумий, без колебаний…

– Такой высокий был, видный… Как же это случилось? Давно?

Андрей избегал касаться этой раны; когда приходилось – рассказывал неохотно, скупо.

– Все писал, что в тылу, в запасе… Зачем меня-то обманывал, не понимаю! А потом раз фронтовая газета попалась. Заметка… О награждении посмертно… Фамилия, инициалы…

– Может, совпадение?

– Если бы! Я тут же часть запросил – подтвердили… Тогда написал, чтоб домой не сообщали. Представляешь, матери получить?

– Ой, не говори! – произнесла Галина со страхом, будто подобное было ей знакомо.

Андрей облизнул сухие губы.

– Да, мама вот… – проговорил он, не удержав этого в себе. – Я столько писем разослал по родственникам – может, она у кого-нибудь из них? Никаких следов…

Приглядевшись в темноте, Андрей теперь различал смутно белевшее продолговатое лицо Галины, в ее глазах слабый отблеск лунного света, разлитого в облачной вышине. Вдруг он ощутил прикосновение ее тонкой, легкой руки. Она дотронулась до шинели, несколько мгновений ее ладонь лежала у него на груди, потом она приняла руку – и этой робковатой, какой-то чисто женской, неумелой лаской будто сказала, как понимает она тревогу Андрея, как вообще понимает его…

– Ты подожди… Сейчас у многих так… – тихо произнесла она. – Еще мало кто вернулся. Знаешь, как далеко некоторых загнали – к самой границе. А есть – в Германию попали. Это у нас с мамой так получилось, поблизости остались. Из-за обстоятельств…

Она не договорила.

– Когда выгоняли из города, наш дом уже сгорел?

– Нет, стоял. Целенький. Только без стекол. А наш разрушило. Когда немцы вступали. Сразу как ахнуло! Выходы из подвала завалило, водопровод порван, вода хлещет. И вылезти нельзя. Думали, потонем…