Тони Дэвидсон - Культура шрамов

А помнишь, как… — говорит она под воздействием моего мысленного импульса, но я тут же обрываю ее, прежде чем она успеет сказать еще слово, зацепить еще одно воспоминание. Я не хочу этого, не хочу, чтобы на пустыре вдруг распускался никчемный пустоцвет памяти: ведь голова у нее обрита не просто так, напоминаю я себе. Сегодня она совсем взрослая — ну, почти, — и я хочу, чтобы она оставалась в «здесь и сейчас». Работа имеет дело с воспоминаниями, а сейчас время для отдыха, и лучший рок-н-ролл для психо-лоха — это именно «здесь и сейчас». Вдобавок сегодня нам предстоит ночь третьей ступени (средние эротические образы), а если она начнет уводить меня в ту пору, когда было больше выпирающих костей, чем округлостей, мне придется повышать ступень до второй; я же не желал попусту растрачивать подобные смачные образы на скучный понедельничный вечер после скучно проведенного в психбольнице дня.

Мошенники из Душилища пришли бы в ужас от моей позиции, от отсутствия у меня терминологии, даже от отсутствия рассудительности. Это и есть личный подход к науке, мистер Сэд?

Она забирается на кровать и проворным языком пробегает по моим ногам, двигаясь снизу вверх. Мне так нравится чувствовать ее кожей, что я начинаю подергиваться. Но потом она излишне медлит, чуть-чуть перебарщивает, лаская мои ляжки. Понедельник — не то время, когда можно мешкать, поэтому я заставляю ее подняться, ускоряю свои фантазии, так что ее грудь хлещет мне по лицу: быстрее, моя девочка, говорю я ей, не томи… Мое время — твое, отвечает она; мне нравятся эти звуки, и я заставляю ее произнести то же самое более медленно: Мое… время… твое… Она прожевывает эти слова, держа во рту большой палец, и — внезапный, непрошеный — возникает такой образ: она качается взад-вперед, взад-вперед, сидя в мамином кресле, как любила делать, дожидаясь, когда мама вернется с работы или из гостей. Нет, не то, говорю я ей, трясу ее, вытряхиваю этот образ из головы, и вот наконец она снова такая, какая мне нужна — стриженая и худая. Я улыбаюсь. Теперь мне все так ясно видно, пою я своим коллегам из Душилища, пою во весь голос, а Джози заменяет свой большой палец на мой член.

Вторник сулит мне порнографическую ночь — или, если прибегнуть к профессиональному жаргону, психосексуальные исследования с опорой на видеозаписи — вместо домашнего кино, где мы с Джози играем на каком-то богом забытом пляже в пору, видимо, смеха ради называемую летом; где мы с Джози качаемся на качелях в каком-то задрипанном парке развлечений; где мы с Джози в ванной играем с уточками, плещем друг в друга водой, метя в коричневые плоские кружочки на груди. Все эти сцены, разумеется, тщательно отредактированы, появление-вторжение улыбчивых и гордых родителей подвергнуто купюрам, их звездные роли беспощадно вырезаны. Я сохранял и лелеял эти видеозаписи в ожидании подходящей поры для их просмотра, в остальном же отношения с видеомагнитофоном строились у меня по принципу любви/ненависти: я не так часто включал его, предпочитая томиться от скуки.

Один приятель из нью-йоркской клиники — Манхэттенского психосексуального института — прислал несколько записей в Душилище, точнее, в тот корпус, где я как раз в это время обустраивался, собираясь приступить к изучению психосексуальных парадоксов, присущих внутрисемейным отношениям. В научных кругах новости распространяются быстро, общение часто подпитывается или паранойей, или ревностью, зачастую тем и другим сразу, но я чувствовал, что Питерсон отличается от остальных, что он не столько соперник мне, сколько родственная душа.

Разумеется, записи были абсолютно законными, на них красовались официальные печати и тому подобное, чтобы таможня не смела к ним и притрагиваться. Одним из множества направлений работы института было изучение воздействия и целей неспецифического порнографического материала; речь здесь не о рядовом голомясом хламе, заполняющем верхние полки, а о непозволительном использовании того, что в обычных обстоятельствах рассматривалось бы как вполне невинная пленка. Хорошо задокументирован тот факт, что лица с сексуальными отклонениями какого-либо рода или направленности цепляются за любой стимул, будь то вырезки из каталогов одежды или нудистских брошюр, фрагменты из детских телепередач или спортивных репортажей о юных гимнастах. Большинство таких видеозаписей не представляют особого интереса, подобного рода материал просто кажется странным, но бессмысленным до тех пор, пока не обретает контекста — может быть, признака врожденной ущербности ума или отклонения во вкусе, но не преступности. Однако, как только истец привлекается к суду за какой-нибудь непозволительный поступок, полиция принимается просматривать его подборку видеозаписей или вырезок, выискивая доказательства его намерений, зрительные улики, выдающие преступные мысли, повлекшие за собой преступное действие.