Тони Дэвидсон - Культура шрамов

Вдруг он перестал бороться с немотой, бросился ко мне и на руках отнес меня на раскладушку. Его руки давили мне в грудь, пальцы скользили между пуговицами рубашки, голова наклонялась из стороны в сторону, словно он пытался увидеть что-то, затаившееся на моей груди. По-прежнему ни слов, ни причитаний, лишь тихое гудение, не обретавшее смысла у меня в голове, и, когда наши глаза встречались, в его взгляде можно было заметить только смущение, хотя что-то явно переполняло его. Я это видел: то, что застряло у него в горле, перекрывало ему доступ воздуха, и он все краснел и краснел, нависая надо мной, пока я не услышал, как что-то лопнуло. Я не знаю, что это было, но он забежал в фургон и стал выбрасывать на улицу одежду Выход: вылетая из двери, она парила в воздухе, рукава блузок наполнялись ветром, придавая вещам вид живых существ, колготки извивались, как змеи, оборачиваясь кольцами вокруг шляп. За одеждой последовали бутылки, банки, тюбики — все чистящие и моющие средства Выход, а также ее ведра, щетки, тряпки… При ударе о гудрон пластмассовые тюбики взрывались и паста разлеталась по щетине ее любимых щеток. Между приступами освобождения дома от малейшего напоминания о Выход Паника выглядывал из двери и смотрел вдоль обветшавших строений заброшенного аэропорта в сторону основной дороги.

Они.

Вдали какая-то машина взметала пыль, и я взял в кадр это мчащееся на нас облако. Машина меня не интересовала, со странным чувством покоя я наблюдал, как поднимавшаяся из-под колес пыль застила горизонт. Паника выскочил из фургона. Он был на взводе, тоненькая струйка крови сочилась из шишки на его голове, — похоже, он все-таки поразил эту мишень, в которую не раз прицеливался в лесу, в воде или в туннеле глубоко под землей.

«Нужно убираться отсюда не мешкая. Прямо сейчас, прямо сию секунду». Он поднял меня и забросил в фургон.

«Ты… — сказал он мне, глядя на меня в упор, — подопри спиной дверь, и если они попытаются открыть ее, навались со своей стороны и постарайся им помешать».

Он почти добрался до своей побитой машины, когда автомобиль с непрошеными гостями со скрежетом затормозил. Двое мужчин и женщина вылезли из салона и рванули наперерез — увидев, что Паника садится в машину, мужчины на бегу застегивали пиджаки, а женщина семенила метрах в двух позади, — по крайней мере, так это выглядело из маленького окошка фургона. Отец ухитрился забраться в машину и уже готов был завести мотор, когда один из мужчин преградил ему путь, чуть ли не обхватив руками капот, а другой стал открывать дверцу водителя. Женщина пробежала мимо них, направляясь прямиком к двери фургона. Я сделал то, что мне было сказано, и, навалившись спиной на дверь, уперся пятками в истертый ковер.

Я старался изо всех сил, но давление на дверь возрастало, при очередном толчке она хлопнула, когда я возвращал ее спиной на место, и этот хлопок прозвучал как эхо долетевшего с улицы громкого стука автомобильной дверцы о машину — один из мужчин, тот, что повыше, рывком распахнул ее, сломив сопротивление моего отца. А потом они вытащили Панику и, хотя он успел заехать им обоим как минимум по разу, скрутили ему руки за спину. Я продолжал стойко держаться, исполняя свой долг, как я его понимал, а за окном тем временем блеснули в блеклом солнечном свете два серебристых обруча и один из них сомкнулся на запястье отца, другой, по всей видимости, на руле. Дрожащей рукой, сотрясаясь от ударов в дверь, я запечатлел печальный момент.

Совсем упав духом, я наблюдал, как отец грузно осел, навалившись на руль, словно из его большого сильного тела выпустили весь воздух, а потом я увидел, как двое мужчин устремились на помощь женщине, чтобы уже втроем сладить со мной.

Щелчок. Этот последний кадр я успел отснять с бедра, когда чужой внешний мир вваливался внутрь фургона.

Я слышал, что они говорили. Впрочем, они и не пытались понизить голос или перейти на шепот, хотя предметом их теоретизирования был именно я. Как сказала бы Выход: если ты погряз в трясине глубокого болота, от тебя не ждут, что ты в состоянии воспринимать, что происходит вокруг, поскольку считается, что все твое внимание сосредоточено на том, как тебя затягивает все глубже и глубже. Я прижался к своему плюшевому мишке, гладя его по шерстке, которой не было, целуя его в глазки, которые давно отвалились, а они наблюдали за мной и улыбались.

Его привязанность к этому мишке весьма показательна, случай действительно классический, не так ли? В самоиндуцированной регрессии всегда есть чувство успокоения. Он знает, что в его возрасте искать утешения в детской игрушке нелепо, и, однако, цепляется за плюшевого мишку, как за спасительную соломинку, поскольку тот олицетворяет для него лучшие, более счастливые времена.