Александр Иличевский - Перс

На горизонте появляется две черточки. Долго виднеются, шевелятся, становятся четче, плывут в мареве, удлиняются — и соединяются в одного человека. Петр узнает Геолога. И он тоже оглодан зноем.

Геолог опускается на колени перед лежащим в обмороке человеком.

Петр поднимает голову. Геолог поит казака из солдатской фляги страшно крепким, страшно сладким чаем. Петр, почуяв жажду, всасывает с силой влагу.

Вечером вернулся Мардан, сказал, что утром отвез жену в больницу и что в обед уже родила, легкие роды, девочка. Через три дня поедет забирать. Так что у нас на шурфе был праздник. Мардан привез сыра и пахлавы, шакар-чурека — все, что успели испечь соседки, и извинился, что мяса не смог добыть. Хашем поздравил его и поругал за то, что извиняется.

Шурик тоже сидел у костра. Он сегодня был виноватый. Два дня держал Петра без воды, без опохмела. Чем-то был занят, сказал — жена замотала: ездил в Ленкорань за саженцами, мукой, текстиль ей привез. Петр, благодарный за приют, накормленный, напоенный, пришел в чувства и был бодр.

Шурик, как правило, верховодивший во всех компаниях, сейчас помалкивал. Хашем вежливо расспрашивал Петра о его жизни, о рыболовецком деле на Каспии, о казачестве. Оказалось, Петр знал историю казаков богаче Шурика. Много времени провел в библиотеке в Пришибе, где присматривал за церковью, пустовавшей уже лет двадцать, но стоявшей в целости и сохранности.

«Простоит ли мечеть на православной земле так же долго нетронутой?» — подумал я, слушая его рассказ о том, как они с Шуриком подновляли иконостас, мыли окна, чинили полы.

Поговорили еще о том о сем. Вдруг Петр подхватился, снял фуражку и спрашивает:

— А можно, люди добрые, я вам историю одну расскажу? Раз вам за казаков интересно, то, может, нескучно будет, — Петр осмелел.

— Пожалуйста, слушаем вас, — сказал Хашем, и я замер от смущения, что казак оконфузится.

Петр, от которого раньше невозможно было и двух слов связных услышать, хлебнул еще чаю и откашлялся.

— Извините за сумбур, как говорится, — прохрипел он и выпрямился.

В это самое мгновение преображение стало очевидным, и я будто прозрел. Я увидел в этом высохшем, изможденном человеке с серыми выцветшими глазами и задубевшей от солнца кожей, клочками обросшем щетиной, которая никогда не станет бородой, в нелепой этой заношенной униформе, — ясного человека, исполненного достоинства и ума, а не смиренного соглашателя, не робеющего самого себя пропойцу. Раньше я все никак не мог понять, как он в море выходил, теперь же решимость, написанная на его лице, все мне разъяснила. Рассказ Петра был красочен, напоминал народное творчество и вызывал в памяти истории, услышанные когда-то от Столярова.

— Ниже по Волге, над самым взморьем, среди великой степи стояла когда-то речная страна, — протяжно начал Петр. — Разум, воля и сытость гуляли по ней хозяевами, как по райскому саду. Половодье богато шло весною в поля, клало по щиколотку ил на землю, что твою сметану на ломоть. В ильменях, в путанке проток и ериков кипела кишмя, как в садке, красная рыба — жирная, будто бычок, питаемый одним суслом…

Тут Петр полез во внутренний карман кителя, достал обрезанную до четвертинки школьную тетрадь, подул в нее, как в бабочку, чтобы раскрыла крылья, зачитал:

— Правил той страной царь Иосиф. Однажды он написал своему другу Хасдаю ибн Шарфуту, вельможе на дворе халифа Абдурахмана Кордовского, — Петр глянул вокруг, призывая всеобщее внимание. — «Дворец мой находится в речной стране, на острове; Восток наш омывается широкой рекой; Запад — узкой, через нее наведен мост; дорога с него ведет к ожерелью озер, оплетенных серебрёнными протоками. Край мой прекрасен, как Святая Земля, заповеданная нашим отцам Всевышним. Я часто вижу ее во сне: в этих снах я вижу и тебя, мой друг», — Петр пошевелил губами, будто попробовал мечту на вкус.

Он то мечтательно, увлекаясь, то спохватываясь и отодвигаясь в отрешенность, продолжал свою историю, а я все никак не мог поверить, что казак обрел дар речи, и подозревал: многое излагает наизусть.

— Страна была желанной и неприступной, как кому-то иная дева. Или — тайна, что наследует смерти. Иудеи, бежавшие из Персии, священно правили ею, призвав Бога Израиля, Бога отцов их, на охрану и во благо своего нового прибежища. Царь и народ вняли призыву. В половодье протоки меняли русла. В камышовые дебри внезапно моряна гнала на погибель со взморья волну. Страна плыла, менялась вместе с дельтой, как рука, пытающаяся удержать горсть песка, то есть время. Для чужаков страна была неприступна, будто призрак. Через несколько лет вернувшиеся для осады войска русичей не узнавали изменившийся ландшафт, пугались. Ерик, где в прошлом году был отбит княжеской ладьей абордаж, зарос рогозом. Там, где волоком перекатывали ладьи, теперь полноводная протока, и в излучине круговерть омута тихо ходит черным глазом за стремниной. Водяной водил за нос ладьи по протокам, кружа, рассеивая, окружая мелями, увлекая в быстрины. Русалки хватались за весла, оплетая их своими косами. Пловцов, выпутывавших весла из стеблей лотоса, из плетей водяного ореха, хватали за белые пятки «водяные» — вспугнутые сомы, оглушительно бившие хвостом на плесе.