Александр Иличевский - Перс

Но также Петр и за егерями присматривает. Все по-честному. Они их с Шуриком наблюдают, потому что интересно. Дома делать все равно нечего. Соседи все новые — кто с гор, кто из Ирана, никто с ним знаться не хочет. Работы никакой нет, пенсии только на хлеб хватает. Шурик, у которого американские запасы исхудали, но хозяйство обширно, — то подкармливает, то поит.

В степи работы хватает. Теперь еще вот за Геологом надо присматривать — шут его знает, чего ему неймется, вдруг его куда-нибудь угораздит. Или потеряется. А мы тут как тут. И персиянин спасибо скажет.

…Утром раза три Петр вздрагивал от легкого хлопка по животу и груди: фонтан дыма и оранжевой от пламя пыли пыхал из шурфа. После весь день грунт вынимался с помощью навесного блока и брезентовой люльки; иногда в ней поднимались и сами землекопы — до половины, забавляясь, — на пересмену. Геолог иногда сам копал, но больше ходил вокруг, фотографировал. Видно было, что ждет отлучившегося по кордонам Хашема.

Хашем вернулся с птицей, стал ставить ее на приманку. Вбил колышек, что-то сделал с дрофой, пустил ее пастись на толстой леске. Птица ожила и давай куролесить, запуталась в привязи, Хашем ее освободил. Скоро птица привыкла, нашла границу свободы, порываясь и вспархивая по кругу. Успокоилась.

Петр очнулся чуть свет. В эту пору предметы не откладывали теней. В такой час больней, чем во мраке, хотелось залпа солнца. Но рассвет все никак не подымался. И тут Петр увидел двух мальчиков, взошедших из-за косогора и теперь спускавшихся к палаткам. Сыновья Мардана, егеря с кордона Север, сейчас спешили зачем-то к лагерю. Дети уже были здесь с отцом, хотели помогать, но Хашем запретил им. Мардан остался на шурфе, мальчиков Хашем отправил на машине. Дети что-то кричали, размахивали руками. Отец их выбрался из палатки, побежал за ними. Выполз Ильхан из палатки, сел в машину, выжал сцепление, машина покатилась, завелась, нагнала, погрузились, поехали, пропали… Привязанная на подсаде красотка поднялась из укрытия, побежала за машиной, затем кругами, подскочила несколько раз, пробуя лететь, угомонилась.

Петр знал, что степь еще надо научиться видеть.

Еды хватало, скорей потому, что есть на жаре не хотелось. Мешочек с соленым сыром, корками чурека, сахар, канистра воды и вино. Он разбавлял вино водою — тем и жив был.

Петр перевернулся, взял приклад со снайперским прицелом, снял звонкий, как пробка, колпачок и с удовольствием приложился к прибору. В правом верхнем углу задрожала, мигнув, зеленая цифирь: 5768 футов. Он задумался. Но вновь не справившись с ответом, отнял окуляр. Показания прибора день ото дня отчего-то сдвигались — в большую сторону, набирая наутро десятки шагов. Либо прибор был неверен, либо Ширван был живой.

По ночам лунный свет, будто вино забвения, лился в глаза, гнал прочь сон: в степи пробуждались прозрачные великаны. Их отвлеченный взгляд высоким рассеянным светом, будто опадающая кисея, плыл через пространство. У Петра леденели уши, лопатки, и он с усилием старался заснуть, нарочно впасть поглубже в дрему, как бы замаскироваться, — чтобы воображаемое было больше похоже на сон и жуть отступила понемногу в терпимое бессознание. Однако в одну из ночей ландшафт ясно ожил. Он все еще не видел, но почуял — медленным холодом, сокращавшим хребет, сковывавшим плечи, скальп: что-то пристально наблюдало за ним, сгустившись из той лазурной пустоши, давившей в полдень на оголенный мозг. Следующей ночью, ежась в дреме под этим размывающим взглядом, он увидел очертания, составленные из длинных теней, пролитых чистым и потому мертвенным — очищенным от мути жизни лунным светом.

В четвертую ночь он различил цельность: холмы текли под луной складками, словно штора, обдутая сквозняком, скрывающая человеческую фигуру. Человек сидел на корточках и смотрел прямо перед собой. От страха Петр немедленно заснул.

…И снова солнце подымается в зенит. Шурика нет вторые сутки. Заболел, что ли? Кровь от жара уже загустела. Где Шурик? Голова ему чудится распухшей во всю степь. Петр отходит вдаль — побродить, стравить томление. Берет голову в руки и тянет — пробует на отрыв. Степь полушарьем качается в ней, громыхает светило. Сил мало, кажется, что не хватает от колючки отцепить штанину. Ложится вздохом на землю, замирает — слушает телом, как сохлые соки почвы чуют токи крови: будто просят юшку — выйти, напитать, напоить. Петр пугается, но остается лежать, решив, что страх его — от жадности, а не слышать землю — ошибка, потому что земля дольше его живет и за это время стала ближе к Богу; а если Его нет, то больше всех Бога искала — отсюда и уважение.