Асар Эппель - Латунная луна

Из всех вещей на свете, способных свести человека с ума, самая худшая — это когда в погоне за лошадью ему все кажется, что он вот-вот ее схватит. Как ни старался Джек, чего только он ни делал, ему не удавалось приблизиться к лошади настолько, чтобы ухватиться за короткий обрывок веревки. И он метался за ней в разные стороны…»

Этот отрывок из рассказа Сетона-Томпсона замечательно годится для эпиграфа, но для эпиграфа он великоват, и я просто вставил его в текст.

Не следует думать, что я намереваюсь продолжить историю о поименованном Джеке, жителе прерий, тем более, что история эта уже изложена Сетоном-Томпсоном в рассказе «Тито», важный отрывок из которого был только что приведен.

Мой герой сидит на траве не в прерии, а на бесконечно грустной и совершенно безнадежной земле примерно в десяти верстах от уральского города Шадринска. Вокруг по-июльски пожухшая летняя трава, в каковой, почти не шурша и не шевеля ее, происходит жизнь местных жужжелиц и ктырей, из которых какой-то его уже укусил, так что жди пупыря на бледной московской коже.

Он сидит и почему-то повторяет просветительский стишок из хрестоматии, изданной для повышения послереволюционной грамотности народа.

С того места, где он сидит, куда ни погляди, будет ровный горизонт, потому что вокруг ни холмов, ни косогоров. Зато есть телега с повалившимися к земле оглоблями — в ее тени он и укрылся, а в отдалении виднеется поле — воможно там даже поспевает рожь, хотя стишок с окружающей обстановкой в его мыслях не сочетается.

В другом отдалении пасется лошадь по имени Буланка, но плосколицый человек, там, где грузились мешки с крупой, почему-то сказал: «Всё. Не обкормитеся, студенты! Уводи давай гнедую! ». За лошадью волокутся веревочные вожжи. А совсем вдалеке, как большой жук, сидит на поле черный трактор.

Небо на обратной дороге оказалось огромное, выцветшее и провинциальное, такого огромного неба он в жизни еще не видал. Почему Буланка, то есть «буланая», оказалась вдобавок «гнедой», он не знает, как не знает, что означают то и это слово. Как не знает, что такое вороная, соловая, караковая и саврасая. «Савраска увяз в половине сугроба…» Он, помнится, спросил тогда учительницу, что значит «Савраска»? Она ответила: «Сиди смирно, не вертись!».

Но это в школе, где он был подростком. А сейчас (побывав потом юношей), он превратился в молодого человека, потому что теперь он студент. Студент, уехавший с институтом в эвакуацию. Из Москвы в Шадринск.

Сегодня дед Кузьмакин поднял его засветло ехать на деревенскую базу за «харчами». Вставал он в такую рань впервые, и ему показалось, что дальше придется жить с прилипшей к спине койкой, а дед Кузьмакин, между тем, инвалид Первой империалистической, ковылявший на деревянной березовой ноге, наставлял его, до этого сроду не управлявшего лошадью, когда надо орать «Тпру!», когда «Н-но!», когда просто «Твою мать!», потом велел «Береги Буланку!» и махнул рукой.

И он, как ни странно, без особых сложностей доехал из Шадринска то ли до склада, то ли до базы. Буланка трусила по дороге резво, раннее утро медленно переходило в ранний день, было тепло и становилось все теплее. И спать расхотелось.

Склад находился в безлюдной деревеньке. «А вот так прямо по дорожке и поедь, там в конце вороты отворенные», — сказала ему дорогу баба с козой.

Он и поехал прямо, и доехал до ворот, которые и в самом деле были отворены, и въехал в них, но Буланка через два шага вдруг встала. Он дернул вожжи и увидел, чего не ожидал. Телега, вкатившаяся за лошадью в ворота, заняла вместе с ней все заворотное место — узкую какую-то щель. Лошадь буквально уткнулась в оказавшуюся перед ней стену кирпичного строения, а точнее — в плакат «ВСЁ ДЛЯ ФРОНТА» на этой стенке и сразу принялась отжевывать от стены его уголок. По сторонам телега и лошадь стискивались приземистыми бревенчатыми лабазами. Позади громоздились въездные ворота, а по бокам дворового пенала в каждой бревенчатой стене было по запертой двери и длинному низкому складскому окошку. В левом были видны корявые ручищи, очевидно, двоих мужиков. Удивленные их физиономии наверняка приходились повыше и не виднелись. В правом окошке — колебалась серая плоская рожа, которая явно уже ничему не удивлялась.

— Здравствуйте! — сказал приехавший с тележного передка. — Я за крупой и мукой для полиграфического института.