Лоуренс Норфолк - В обличье вепря

Он даже наклонился вперед, так, словно мог таким образом заглянуть за обрез кадра и увидеть реку. Фильм длился еще несколько секунд, и складывалось такое впечатление, будто на последних кадрах внимание оператора привлекла некая аномалия, внезапно возникшая посреди выжженного пейзажа, потому что камера ни с того ни с сего вдруг резко поехала влево. Но экран тут же погас.

— Это первая бобина, — объявила Рут, когда зажегся свет. Она вытянула руки вверх и повернулась к Солу, — Должно быть, странное у тебя сейчас чувство. Еще раз увидеть все те же места. Многое изменилось?

Прежде чем Сол успел ей ответить, она встала, сделала знак киномеханику и посмотрела на Витторио:

— Ну?

Оператор на секунду задумался.

— Тот кадр, что с небом, когда он дает панораму горы. Это мы можем использовать. А больше ничего.

— Поль весь день позавчера смотрел вверх, помнишь? Чего-то искал на потолке. Лиза спрашивает его, о чем он думает, а он, вместо того чтобы отвернуться, поднимает голову вверх. Я не была уверена, что это хорошая находка, но, может быть, если он будет вот так же смотреть вверх и при этом…

— Синего неба, вот чего он искал, — перебил ее Витторио. — А мы оттеним его черным. Он как бы выпадает из зоны света, понимаешь?

Сол, который к разговору этому явно не имел никакого отношения, принялся оглядывать ряды пустых кресел. Тихо шуршали спрятанные где-то громкоговорители. Рут уронила руку ему на локоть, и он, к немалому своему удивлению, почувствовал ее пожатие. Он улыбнулась ему.

— Извини, Сол. Тебе наверняка все это неинтересно. А воспоминания, должно быть, нахлынули не самые приятные. Извини, я не подумала.

— Да нет, что ты, — запротестовал он.

Он и забыл, насколько темными могут казаться глаза Рут на фоне бледной кожи лица. Куда подевались ее веснушки? Ему показалось, что она закована в доспех: в темной куртке и черных брюках, стоит над ним и ждет, пока киномеханик заправит в аппарат следующую пленку. Исчезновение лагеря отчего-то подействовало ему на нервы — как будто стерли не само это место, а то время, которое он там провел. Его поэма была написана именно там и тогда, если вообще можно решить, в каком месте и в какое время она была написана. Но судя по тому, что от обстоятельств ее появления на свет теперь не осталось и следа, она вообще не должна была получить право на существование. Даже бессмысленные траншеи, которые их заставляли рыть, и те засыпаны.

Рут села в кресло. Следующая бобина была готова к просмотру.

— А что такое произошло на съемочной площадке? — спросил он.

Она развернулась на сто восемьдесят градусов и махнула рукой, чтобы в зале погасили свет.

— Потом расскажу, — проговорила она, — А может, и сам все увидишь. Все равно будем отсматривать текущий материал. Тебе это может показаться интересным.

Витторио рассмеялся.

— Одно и то же по десять раз кряду.

— Да хоть по двадцать, если будет такая необходимость, — отрезала Рут. — Сколько потребуется, столько и будем смотреть.

В комнате погас свет и пошел второй ролик.

Эта пленка была отснята более профессионально. Кадр менялся чаще, чем на первой пленке, изображение четко попадало в фокус и заполняло экран крупными и цельными цветовыми пятнами: темно-зеленые купы каменного дуба на фоне поднимающихся за ними ярко-белых известняковых обнажений, надраенная бронза торчащих из-под воды, как умбоны, маленьких островков, рассыпанных по лагуне, чуть дальше к западу. Четко выбранные ориентиры организовывали материал в более или менее связную последовательность: оливковая роща в форме полумесяца, растрескавшаяся скала с одиноким, перекрученным ветром деревом, нависшим над пустотой, черный склон, весь покрытый маленькими обугленными пеньками.

— На этих выжженных участках рос кустарник, — сказал Сол. — Что-то вроде терновника. Нас пытались заставить его вырубать, но продраться через него не может никто и ничто. Приходится его выжигать, а он потом вырастает гуще прежнего. А за следующим отрогом опять увидим лагуну.

Экран заполнило сплошное зеленое поле. Толстые стебли колыхались, как деревья при сильном ветре, вот только стволы у них были для деревьев слишком гладкие.

— Вот это хорошо, — сказал Витторио, — А теперь — вверх.

Камера послушно пошла вверх и остановилась только тогда, когда кадр оказался поделен на две равные половины: пронзительно-голубое небо покоится на зеленом тростниковом ковре. Камера скользнула по верхушкам стеблей, которые подрагивали, когда с озера налетал очередной порыв ветра, гнулись и выпрямлялись снова. Потом развернулась от лагуны прочь и ушла в глубь суши.