Николай Никандров - Путь к женщине

– Ну, а вас она не соблазняла поступить на ту "пошивочную фабрику"?

– Меня? Ну нет. Меня ничем временным не соблазнишь. Я не позволю себе сегодня с одним, завтра с другим. Я ищу мужчину самостоятельного, а не какого-нибудь Ваньку. Чтобы никогда ни он от меня, ни я от него. Чтобы во всякое время находиться вместе. Одним словом, как муж с женой. А вы – что? Вы… тоже… присматриваете себе девушку? Вам какую, на постоянно или только так, время провесть?

– Ни ту ни другую… Никакую… Миловидная с недоверием:

– А чего же тогда вы тут… сидите?

– Дышу свежим воздухом.

Миловидная недовольно воротит лицо в сторону:

– "Воз-ду-хом"?

И с разочарованной миной на хорошеньком светлень ком личике поднимается с места:

– Ну, мне пора идти. Надо еще зайти к одной подруге. Прощайте.

Шибалин, пытливо наблюдая за ней:

– Всего вам хорошего, гражданка. Вы, пожалуйста, извините меня…

Миловидная задерживается на месте:

– За что же вас "извинить"?

– Да что так… неудобно вышло. Мне очень перед вами неловко…

– Почему же это вам передо мной "неловко"?

– Да потому, что я с вами как-то так… не того…

– Ну что ж. Ничего. Быть временной я все равно не согласилась бы.

Шибалин с усмешкой:

– Я не об этом… Миловидная с раздражением:

– А я об этом!

Глубже натягивает на глаза кожаный козыречек и рассерженно удаляется прочь. В такт быстрым гневным шажкам дергает нежными плечиками: дерг-дерг-дерг…

Шибалин провожает ее внимательными изучающими глазами.

XVII

Удобно развалясь на скамейке и смело глядя всем проходящим мужчинам в глаза, сидит в одной из аллей бульвара пожилая, упитанная женщина с очень грубыми чертами лица. Ее толстый мужичий нос и аляповато нарумяненные мясистые щеки вызывают усмешки и остроты прохожих. Ее наряд как нельзя более подходит к ее безобразной наружности. На ней старомодное, пышное, кричаще-пестрое, шелковое платье, все в ярусах, сборках, вышивках, лентах, кружевах, переливающихся все ми цветами радуги, и такая же допотопная синяя шляпа с громадным канареечно-желтым крылом от неизвестной птицы. Когда эта дама делает какое-нибудь движение, все ее шелковое одеяние всеми своими радужными ярусами и синяя шляпа с желтым крылом издают сложное сухое шуршание, вызываю щее в памяти тонкий звон на пустынном ветру металлических цветов на могиле.

Поймав на себе удивленно-заинтересованный взгляд про ходящего мимо Шибалина, женщина с безобразной наружностью быстро подбирает в руки полы своих звенящих платьев и вместе с ними делает галантное движение вбок, вдоль скамьи, как бы освобождая для него рядом с собой местечко.

Шибалин принимает немое приглашение и садится.

– Сознайтесь, гражданка, вам, женщинам, делается очень страшно, когда вдруг на одну с вами скамейку садится "не-зна-ко-мый" вам мужчина?

Безобразная важно надувает толстые губы:

– Смотря какой мужчина. Мужчины бывают разные: одни интересные, другие нет… Хотя, конечно, в настоящее время разбирать не приходится.

– Значит, ничего, что я к вам подсел и заговариваю с вами?

– Конечно, ничего.

– Но вы, быть может, поджидали на это место кого-нибудь другого, своего знакомого?

– Нет, нет. Теперь не до жданья. Теперь лишь бы прокормиться. Вот вчера взяла у квартирной соседки пять рублей на расход, обещала сегодня вечером отдать, а где их взять? Пять рублей деньги небольшие, но и тех нет…

Все еще важничающими глазами оглядывает его ботинки, костюм, шляпу… Потом глядит ему в лицо, соображает, пожевывает губами, спрашивает:

– А вы что… где-нибудь служите?

– Нет.

– Чем-нибудь торгуете?

– Тоже нет.

– Как же так? Не служите, не торгуете…

– Так.

– Чем-нибудь же занимаетесь?

– Занимаюсь.

– Можно поинтересоваться, чем именно? Шибалин уклончиво:

– У меня, так называемая, свободная профессия.

Женщина обиженно надувается всеми своими ярусами, сборками, лентами, кружевами.

– Какая же это у вас "сво-бод-ная про-фес-сия"? – спрашивает она с возмущением.

– Литературная.

– Что-о?

– В редакции работаю. Проверяюще смотрит на него:

– В газете?

– Предположим, в газете…

– Так бы и сказали, – облегченно вздыхает она, еще раз испытующе оглядывает его, потом прибавляет: – Знаю. Это если где что случится: кража или пожар. За убийство в газетах дороже всего платят. Я сама почти что каждое воскресенье "Рабочую Москву" беру. Три копейки не деньги, а по праздникам вместе с приложениями одной бумаги около фунта дают… Наверное, прилично получаете?