Июнь Ли - Добрее одиночества

Он мог бы ознакомить ее со своей гипотезой о связи между человеческими сердцами и энтропией, которую иногда крутил в уме, но не на трезвую же голову пускаться в такие разглагольствования! Он уже жалел, что разговор сошел с орбиты. Он здесь, чтобы добиться расположения женщины, а не для того, чтобы обступающий ее мир расстраивал его самого, ставил в тупик.

– Почему он такой, – сказал он, – я, честно вам скажу, не знаю.

– А хотите знать?

Нет, подумал он, хотя понимал, что это самообольщение. Настоящий вопрос в том, по плечу ли кому-нибудь такое знание.

– А вы? – спросил он.

– Хочу, – ответила она. – Я знаю, это делает меня дурой в глазах людей, но пусть я буду дурой, не страшно.

– Что для вас страшно?

– Не знать и мириться с незнанием.

После празднования первого октября жизнь пошла по-старому, почти нормально, хотя что это за нормальность, Можань уже было далеко не так ясно. Положение Шаоай, которая не принадлежала теперь ни к какому учебному заведению и ни к какой трудовой ячейке, внушало мало надежд. Ни Можань, ни Боян не смели спросить Шаоай, как она проводит дни. Вечерами ее можно было видеть в доме или во дворе, хмурую, погруженную в себя.

Дядя был не более молчалив, чем обычно, и не реже обычного улыбался своей фирменной улыбкой, Тетя была словоохотлива как всегда. Их стоические усилия не могли, однако, разогнать унылый туман, висевший перед их лицами. Они словно постарели и порой посреди общесоседского разговора делались рассеянны. Больше прежнего казалось, что они запуганы собственной дочерью.

Тяготы жизни, внушено было Можань воспитанием, подобны скверной погоде, которую терпишь, потому что она неизбежно когда-нибудь выдохнется, так же неизбежно, как исчерпывает себя полоса невезения. Надежда – солнце после бури, весенняя таль после жестокой зимы; богиня судьбы капризна и своенравна, но впечатлительна, она, как всякая молодая женщина, улыбается тем, кто не сдается.

В характере Можань было находить надежду для других до того, как она могла почувствовать ее в себе. Хранить молчание было первым шагом к капитуляции перед безнадежностью, и потому, вооруженная унаследованным чаянием добра, она, когда им с Шаоай случилось быть во дворе одним, извлекла на свет лежалый плод житейской мудрости. Дело было в субботу во второй половине дня, в школе был короткий день, и с полудня она не видела ни Бояна, ни Жуюй – куда-то пропали. У Жуюй, возможно, музыкальная репетиция, подумала Можань, а Боян, должно быть, играет с мальчиками в баскетбол или футбол.

– Не отчаивайся, сестра Шаоай, – сказала Можань. – Придут лучшие дни. Помнишь сказку, где у человека потерялась лошадь, а потом привела к нему еще одну лошадь?

– С каких это пор ты сделалась рупором мудрых и оптимистичных? – спросила Шаоай, взглянув на Можань искоса.

Можань покраснела.

– Я хочу, чтобы ты в твоем положении не чувствовала себя одинокой, – сказала она.

– Хочешь, чтобы я не чувствовала себя одинокой? Ты, я смотрю, вообще много чего хочешь для других.

Можань сконфуженно покачала головой. Слишком юная, чтобы знать, что подобное заботливое чувство, когда его проявляет мать, побуждает ребенка к бунту против нее, она была обескуражена недобрыми словами Шаоай.

– Смело с твоей стороны желать чего-то для меня, – сказала Шаоай. – И дам, пожалуй, тебе добрый совет, такой же, какой дала родителям: не трать свои чувства на недостойный объект.

Можань, запинаясь, заверила Шаоай, что восхищается ею, как всегда.

– Моя милая Можань, в данном случае я не о себе говорю. Моим родителям, конечно, уже следовало бы знать, что не надо расточать энергию на беспокойство обо мне, – сказала Шаоай. – А что касается тебя – тебе не кажется, что ты ведешь себя чуточку по-детски, когда ходишь хвостом за своими двумя друзьями и будто не замечаешь, что они предпочитают быть вдвоем?

Можань не сразу поняла, на что намекает старшая девушка, а когда до нее дошло, Шаоай уже вела свой велосипед, ввергнув Можань в бездну. Медленно Можань двинулась к дому, нащупывая в кармане ключ.

Не верить Шаоай причин не было. Можань пришло в голову, что ее, может быть, хотели предупредить и другие – ее родители, например, или бабушка Бояна. С детства Можань замечала в глазах старших некое одобрение, предвидение будущего для себя и Бояна. Она воздерживалась от того, чтобы назвать это будущее по имени, потому что он его не именовал. Верность этому будущему была всем, чем она располагала, однако верность будущему, в отличие от верности прошлому, чувство и слепое, и самонадеянное. Что возникает с ярлыком, имеет срок действия; впоследствии, пробуя дать определение тому, чего лишилась – брат? друг? детская любовь? – Можань поймет, что потеря, ограниченная для него, ибо он, должно быть, давно отделался от нее вместе с именем, для нее, напротив, – длящаяся и длящаяся пустота.