Алекс Тарн - Книга

— Все-таки ты неисправимый мечтатель, дружище, — сказал Йоханан, посмеиваясь. — Изготовлением книг много не заработаешь. Правильнее было бы сказать: «они пытаются на это жить». Из соображений праведности. Но на самом-то деле… — он махнул рукой и замолчал.

— Не важно, — сердито возразил Шимон. — Какая разница? Главное — намерение. А если попутно они пасут коз и плетут циновки, то это не меняет ровным счетом ничего. Так или иначе, там удобнее начинать.

Мы снова помолчали. Йоханан принес сухих веток, развел костер. Я сидел и думал о том, что не могу не уйти, что увяжусь за ними, даже если они передумают брать меня с собой. На этот раз не будет никакого оправдания для трусости и сомнений. Впервые в жизни мне предлагалось настоящее самостоятельное дело. Мой выбор был предрешен со всех точек зрения. Но прежде нужно было задать вопрос, который вертелся у меня на языке с самого начала. Мысленно я повторил его уже раз двадцать, но все не решался произнести вслух. Я просто боялся услышать ответ.

— Ты не обязан решать сейчас, бар-Раббан, — мягко проговорил Йоханан. — Мы выходим на рассвете.

Вы понимаете? Они намеренно облегчили мне задачу, почти не оставив времени для колебаний.

— Я иду с вами, — сказал я, стараясь звучать по возможности беззаботней, как будто речь шла о предобеденном купании. — Но сначала ответьте на один вопрос. Почему вы позвали именно меня?

— Почему именно тебя? — переспросил Шимон, недоуменно пожимая плечами. — Не только тебя. Мы говорили со всеми, кто еще не закостенел в своих предубеждениях. По понятным причинам нам нужно как можно больше переписчиков. Тебя порекомендовал Йоханан, за грамотность и красивый почерк. Йоханан?..

Шимон обернулся к товарищу, словно призывая его в свидетели. Йоханан с готовностью кивнул. Он был тот еще фрукт, этот изобретательный красавец. Писал я действительно неплохо, но Йоханану тогда еще не представилось ни единой возможности в этом убедиться. Впрочем, нужно отдать ему должное: до лжи Йоханан не унизился.

— Я узнавал у людей, — пояснил он. — Но ответ на твой вопрос не так прост. Ты пригодишься нам не только как переписчик. Нам нужно твое имя, бар-Раббан… вернее, имя твоего отца. Там, куда мы идем, нас еще никто не знает, а потому участие сына известного учителя может оказаться очень полезным для дела. Во всяком случае, на первом этапе. «На первом этапе!» Как вам это нравится? Меня так и подмывало спросить: «А на втором?» Но спрашивать не пришлось — Йоханан будто услышал мой непроизнесенный вопрос.

— И на втором тоже, — добавил он, помолчав. — Конечно, это будет зависеть от твоего желания. Как видишь, я ничего от тебя не скрываю. «Не скрываю!» Как будто в этом была какая-то необходимость! Йоханан держал меня в руках, как куклу, более того — как прозрачную куклу, судя по тому, как безошибочно он реагировал на мои самые потаенные мысли. Он делал это, даже не глядя в мою сторону — видимо, чтоб не пугать меня чересчур.

— Не бойся, — сказал он еще мягче. — Мы не желаем тебе зла.

И тут я испугался не на шутку. Мне понадобилось немалое усилие, чтобы не убежать немедленно, а встать, чинно распрощаться и удалиться хотя бы с минимальным достоинством. Мое сердце, как заяц, рвалось прочь от костра в спасительную темноту, подальше от страшного, всепроникающего Йохананова взгляда. Чего я так боялся? Может быть, этого нового для себя ощущения собственной востребованности?

Да, мною самым очевидным образом манипулировали. Да, я по-прежнему был накрепко связан с именем отца и представлял ценность лишь постольку, поскольку являлся сыном Раббана. Но, с другой стороны, даже состояние марионетки представляло собой очевидный шаг вперед по сравнению с постылым бар-Раббановским небытием. Можно сказать, я начал жить там, у костра над Кинеретом. Ведь никогда так остро не чувствуешь жизнь, как в момент выбора. Я мог вернуться в свое безысходное ничто или, напротив, выбрать уход в неизвестность, к новым и новым выборам, а значит, к новой и новой жизни.

Решение казалось очевидным. Какой дурак откажется от жизни в пользу небытия? Но мой инстинктивный, необъяснимый страх свидетельствовал о другом: небытие имело свою, отдельную ценность, и мое сердце категорически отказывалось уступать эту ценность без боя. В ту ночь я впервые прикоснулся к смерти, приподнял краешек ее теплого одеяла. Вы, без сомнения, часто смотрели на текущую воду или в танцующий огонь, или в плывущее меж облаков небо. Это и есть небытие, смерть. Оттого-то так трудно оторвать от них взгляд. Мы все рано или поздно возвращаемся туда, к текущей воде… стоит ли удивляться тому, что она так властно зовет нас из непроходимых глубин нашей памяти? Не спешите прославлять энергичного смельчака и презирать нерешительного труса: еще неизвестно, кто из них прав.