Асар Эппель - Травяная улица

…Шел он по темным, как нутро сапога с вечным гуталином, улочкам, закоулкам и беззаборным угодьям, идеально ориентируясь в родимой местности. И он фантазировал, и мечтал, воображая себя милиционером будущего. Вот они, к примеру сказать, с Воробьевым, которого Колышев недолюбливал, выслеживают, к примеру сказать, Беренбоима с Третьего проезда, крупного ловчилу, у которого с начальником отделения вась-вась, так что обыск устроить никак не получается. Но недаром они милиция будущего! У них же при себе радиоприемники СИ-235, величиной, к примеру, с бежевый полботинок, и непроницаемые бинокли.

— Я — Волга! Напал на след! Преследываемый сошел с транвая тридцать девять и путает следы к своему дому тридцать восемь. Он — в бурках. Прием!

— Я — Тухлянка! — шепотом откликается в радио неприятный Колышеву Воробьев. — Жду преследываемого и хоронюся у кривоборской помойки… Говорите вашу пароль… Прием!

— Я — Волга! Я — Волга! Пошел под фонарь к керосиновой лавке… Пароль: дома кашу не варить, а по городу ходить! — говорит наш участковый, садится на бесшумный велосипед будущего и мчится сквозь ночь, не шевеля ногами, и никто его не видит, а он видит всё, потому что ночь рассыпается перед всеми его прожекторами в мелкие брызги, как морковка.

— Я — Тухлянка… я — Тухлянка… я — Тухлянка… — надсаживается где-то в будущем уносимый временем шепот Воробьева, а Колышев — в настоящем как нарочно оказавшийся возле дома Беренбоима — решает, несмотря на ночное время, постучаться к Саул Мойсеичу и напустить как бы туману о завтрашнем как бы обыске, за что, как всегда и как все, Саул Мойсеич, сказав: «Э, догогой мой, нам пгятать нечего!» — поставит ему рюмку водки и сам, невзирая на поздний час, выпьет, между прочим, тоже. А потом разольет еще, и Колышев достанет из кобуры закуску — бутерброды с форшмаком, и Саул Мойсеич удивится такому хорошему форшмаку у жены участкового и нальет еще по капельке.

— Будьте мне здоровы, товарищ Колышев Мокей Петрович!

— И вы не болейте, товарищ Беренбоим Саул Мойсеевич!

Пока и поскольку.

Великий педагог Ян Амос Коменский выступал за отмену розог, за просветительную педагогику и вообще имел дело с опрятными чешскими детьми, смирными и воспитанными.

Великий педагог Ушинский боролся за прогрессивную педагогику, за полезную школу, и все у него получалось, правда, за партами перед ним сидели тихие, социально-запуганные дети, но, конечно, шалуны.

У великого педагога Макаренко был с собой револьвер, и с его помощью педагог проделывал несложные трюки по доверию. Дети, с которыми имел дело он, считались очень большими озорниками, но не надо забывать про револьвер.

А у нее был только бидон.

Она приносила его на уроки рисования пустым, а уносила — по горло наполненным теплой детской мочой.

Бидон — это цилиндрический предмет, то есть превосходная модель для приобретения изначальных навыков по наложению теней. Откуда бы мы и когда бы мы, и где бы мы при свете слева ни разглядывали одиноко стоящий на столе бидон — на поверхности его всегда будут чередоваться свет, блик, свет, полутень, тень, рефлекс. Растушуем это в виде вертикальных переходящих друг в друга полос необходимой ширины и на плоском листе бумаги получим подобие выпуклой поверхности, над которой тем же способом изобразим маленький цилиндрик бидонного горла, и останется пририсовать ручку.

Если же мы возьмемся за эту беспомощно согнутую из толстой проволоки ручку и стащим бидон со стола, и пустим по партам, то обязательно наберем его полный, особенно за счет тех, кто ходить в школьную уборную боятся.

Жаль, что приходится говорить о вещах столь внелитературных и касаться обстоятельств, какими традиционно увлекались смешливые немцы, но ради правды жизни я не могу не упомянуть этих важных, причем каждодневных, верней, каждочасных, а то и каждополучасных дел: дети ведь — кто простыл, кто чаю с сахарином выпил, верней, только с ним и пьет, кто просто чем-нибудь болеет детским, нежным и беспомощным, и выхаживать бы его в теплой уютной квартире, этого ребенка, давать бы декокты и подогретое питье, кутать бы в горячие махровые полотенца, отогревать бы в ванне, где под потолком яркий-яркий свет, а мама красивая, а няня добрая, а папа сидит в гостиной и разглядывает свою коллекцию марок, и ждет не дождется, когда беззащитная и немного усталая мама окажется в его пижамных объятиях.

Да, но как удается стащить с учительского стола бидон, ибо о том, почему некоторые боятся ходить в школьные уборные, разговор будет ниже?