— Эй, прохожий со смазливой рожей, — решилась осмелеть чернявенькая, — купи у деды ножик, я тебе ножны вышью!
— Ножик знатный, красавица, да видать не время его в твои ножны примерить, не богат я денюжкой. Расскажи, где найти тебя, заработаю — приду за ножиком!
— Ишь ты, и имени не сказал, а уж в гости просишься. Шустрый да?
— Ну, хвастать нечем — обычный я! — и улыбнулся. — Идем вот с солдатом, путь ищем.
— Куда путь-то?
— Про то, не думаем — оно само получается, нужный путь ясен становиться.
— Странный ты… А дом у тебя есть? Родители?
— Есть, красавица, как не быть. Только хочу я самостоятельным стать. Научиться у солдата вон…
— Чему ж солдат научить-то может?
— Сначала я драться хотел научиться, а теперь всему… Много в нем правильного и простого».
— Эти солдаты такие безобразники, вечно заморочат честную девушку и переведутся служить в Забайкальский военный округ. Ты этому уже обучился?
— Нет, я как раз учусь голову не морочить ни себе, ни людям. Вот как ты мне вопросами все прояснила! Умница.
Покраснела умница, примолкла. Тут и к ночевке прибыли. Мужички так споренько забегали, как муравьи. Лагерь сбили, ужин на всех спроворили. Солдат тихонько говорит Фильке:
— Вот, Филя, такие мужички и есть лучшие воины: не числом, не доспехом, а старанием и простотой верх берут. Уж я то видел.
Завечерело быстро, спать улеглись. Солдат сторожить взялся — ужин отрабатывать. Дед седой тоже не лег. Толи не спалось, толи не верил до конца. К утру тихонько беседу завязали, стали вспоминать танцы, которые в родных деревнях парни танцуют. Дед не усидел, начал с рассказа, а там и показывать коленца стал. Тут солдат Фильку растолкал: «Смотри, — говорит, — потом скажешь, что понял». Дед говорил, что командира старого танец этот. Командир, дескать, перед сечей, чтобы войти в боевой настрой, ломал коленца, и от него пошло мужчинам учиться ломанию. Говорил, говорил дед, встал, махнул рукой и ударил ломания. Выглядело это странно и захватывающе. Корпус как бы терял равновесие, ноги делали поспешные шаги — чтобы не упасть. Руки плетями взлетали, аж посвистывая. Взгляд у деда был веселый, бесшабашный, направленный куда-то внутрь. Движения не заканчивались, перетекая одно в другое. Не повторялись, поражая мощью и мудреностью. Воздух, казалось, уплотнился коконом вокруг танцора. После притопов, оставались изрядные вмятины на земле. Ритм захватил и заставил раскачиваться в такт движению. Помолодевший, легкий и стремительный танцор остановился, и сразу, осунувшись, снова превратился в старика. Филя тихонько сказал солдату:
— Это не танец, а будто бился дед с невидимым противником…
— Главное, — сказал солдат, — он двигался, как сердце говорило, не как мозг, не заучено. Из души шли движения — такими и в сече рубятся. Когда для мысли нет времени. Когда ты как зеркало, отражаешь все вокруг и врага. Нет места в сече ни страху, ни злости, ни жалости — не сердечные это категории. Делаются такие вещи не той силой, которой, например, пахарь или кузнец дело ладят, а силой внутренней.
— Дядька солдат, а как же эту внутреннюю силу развить?
— Иди прямо, через испытания: переживешь, выстоишь, не вильнешь — сила и откроется.
Лагерь заснул. Дед тоже придремал, оперевшись жилистыми руками на топорик. Солдат дымил табачком. Филя между сном и явью думал: «Правду тоже, как дедов танец, понять или выучить невозможно. Надо настроиться, и взять ее. Внутри она. Главное не выдумать ерунды, не затрусить». Разбудили Филю подружки. Оказывается, крепко он заснул, сонному навели ягодой румянец на щеках, как купчихе, а сейчас обсмеивали. Дед караванщик вызвался полить Филе водицы, помочь умыться. Отошли, и за умыванием старый сказал:
— Вижу, искрит чернобурочка, заигрывает с тобой. Оно, конечно, дело молодое, только придержи коня, Филя. Я тебя прошу, коли не решил ты к нам на село жить перебираться, не порть девке жизнь. У нас девки привязчивые да однолюбки, а тебе ведь дорогу неведомую топтать, обуза не с руки».
— Дык оно, конечно, охочий я до девок-то, не нагулялся. Только раз вы ко мне с доверием, дальше шуточек дело не пойдет.
Твердо ответил и точку для себя поставил.
«Сто раз сразиться и сто раз победить — это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего — покорить чужую армию, не сражаясь. Слава и позор подобны страху. Что значит, слава и позор подобны страху? Это значит, что нижестоящие люди приобретают славу со страхом и теряют ее также со страхом».
Читать дальше